Просто неоспорим тот факт, что социализм является неотъемлемой частью националистических убеждений. Отделять саму сущность социальной сферы от понятия нации, значит игнорировать основопологающий факт того, что народ фактически составляет нацию.

Без народа не может быть нации, и без нации не может быть народа. С другой стороны, совершенно очевидно, что мы не имеем абсолютно ничего общего с интеллектуально несостоятельными легионами современных левых, а кроме того, мы также не должны быть сколько-нибудь лояльны к правым. Многие так называемые националисты согласны определить себя как «правых центристов», или даже «крайне правых», однако должно быть совершенно четко установлено, что национализм не имеет абсолютно ничего общего с кем бы то ни было из правых политиков. Проще говоря, правые – не бОльшие националисты, чем их левые коллеги. И коммунизм, и капитализм – две головы одного чудища.

Но вместо того, чтобы вырывать страницы из уже написанных книг и пытаться сформулировать какое-то подобие нелепой половинчатой идеологии, революционные националисты остаются безразличны к философскому материализму в целом и отвергают как середину, так и обе крайности системы в ее цельности. Мы, революционные националисты, выступаем в одинаковой степени против как реакционеров, так и красных, поскольку мы – подлинные социал-националисты.

Доктрина социал-национализма распространялась главным образом Отто и Грегором Штрассерами, двумя братьями, которые присоединились к Национал-Социалистической Рабочей Партии Германии (НСДАП) в 1920-е годы. Эта организация в конечном итоге оказалась под лидерством Адольфа Гитлера, который в своей эгоистичной жажде абсолютной власти пришел к предательству истинных идеалов социал-национализма, которые были выдвинуты НСДАП с самого начала. Многими так называемыми националистами критика в адрес Гитлера рассматривалась как ересь. Однако никто не может игнорировать простой и очевидный факт того, что Гитлер полностью отказался от осуждения немецких капиталистов и правого истеблишмента, даже позволяя партии получать финансирование от состоятельных еврейских спонсоров с Уолл-стрит. Доказательства этого утверждения могут быть найдены в блестящей работе Энтони Саттона «Уолл-стрит и восхождение Гитлера».

Однако братья Штрассеры, которые были чрезвычайно активны в НСДАП до того, как партия в 1933 пришла к власти, затем регулярно были вовлечены в идеологическую войну с самим Гитлером, человеком, отказавшимся отстаивать децентрализацию государственной власти или предложить простым рабочим Германии долю как в сельском хозяйстве, так и в промышленности. Гитлер фактически отверг «Структуру немецкого социализма» Отто Штрассера в 1925, вместо этого предпочитая придерживаться «25 пунктов» Готфрида Федера, рассматривавшихся многими членами Партии как уже устаревшие. Даже без радикальных идей Штрассеров относительно нового курса за пределами как левого, так и правого в политическом спектре, «25 пунктов» по-прежнему были несовместимы с реакционной лояльностью Гитлера его капиталистическим спонсорам, и многие из этих основных принципов национал-социалистической политики были преданы. Любой, кто приложит усилия, чтобы рассмотреть, к примеру, 11 пункт данного манифеста, обнаружит открытое осуждение нетрудовых доходов. Однако, после прихода Гитлера к власти, ростовщичество продолжало заражать немецкую банковскую систему, и не было предпринято ни малейших усилий для предотвращения обременения немецких граждан огромными процентами в отношении их займов со стороны состоятельных банкиров. На самом деле, Гитлер отдал всю финансовую власть в руки Ялмара Шахта, франкмасона со связями на Уолл-стрит. Однако вот что Грегор Штрассер говорил о капитализме: «Капиталистическая система с ее эксплуатацией тех, кто экономически слаб, с ее ограблением рабочей силы тружеников, с ее неэтичным способом оценки людей через количество вещей и суммы денег, которыми они обладают, вместо их внутренней ценности и достижений, должна быть заменена новой и справедливой экономической системой, короче говоря – немецким социализмом».

Переходя к пунктам 13 и 14, декларация принципов партии призывала к уничтожению капиталистической системы и ее замене семейными предприятиями и рабочими кооперативами. И снова Гитлер не находил времени для подобной экономической справедливости, и эти два политических пункта вскоре были забыты. Отто Штрассер, с другой стороны, пояснял, что: «Альтернатива несостоятельным чужеродным «решениям» – коммунизму и капитализму – идея, которую мы представляем, это политическая репрезентация партий, торговых предприятий и представителей профессий на основе нашей древней системы гильдий».

Отто Штрассер, который однажды был описан как «бесстрашный человек неотразимой искренности и обаяния» английским антикапиталистом А.К. Честертоном, предложил программу из 3-х пунктов для промышленности и рабочих:

1. Здесь, в противовес существующему «классу» капиталистов, возникнет «сословие» управленцев, вне зависимости от богатства или происхождения образующих функциональную аристократию, которая, благодаря интенсивной методике отбора, будет состоять, можно сказать, из «капитанов промышленности» или «офицеров экономической жизни».

2. Обездоленный «класс пролетариев» исчезнет, и его место займет «сословие» всецело привилегированных рабочих, прямо или косвенно участвующих и поэтому заинтересованных в своем «цеху». Они больше не будут объектами экономики, но станут ее субъектами.

3. Отношения между государством и экономической жизнью будут радикально изменены. Государство больше не будет ни «ночным сторожем и полицейским» капитализма; ни диктатором, бюрократия которого щелкает хлыстом, ставя рабочих на место и стимулируя их таким образом к выполнению обязанностей; но оно станет опекуном потребителей, в качестве которого будет иметь большое влияние, но только в пределах самоопределения рабочих производителей, а именно, в области управления и поддержки рабочих (состоящей в сохранении соответствующих пропорций канцелярских и других работников интеллектуального труда, с одной стороны, и занимающихся физическим трудом, с другой).

Однако, несмотря на здравомыслие идей штрассеризма, список противоречий увеличивался в результате того, что Гитлер смиренно отказался от осуждения правых, получив контроль над НСДАП, и в конечном итоге привел Германию к империалистической атаке, направленной против остальной Европы, подавляя негерманскую культуру и традицию в своем фанатичном стремлении к «Великой Германии». Пункт 16 обещал уничтожение сети магазинов и супермаркетов и требовал поддержки малого бизнеса. Реальность, с другой стороны, оказалась совершенно иной, так как Гитлер вновь защищал монополистов. Пока штрассеристские штурмовики пикетировали крупные магазины и убеждали людей поддерживать частных торговцев, Гитлер немедленно положил конец всей подобной антикапиталистической активности. На самом деле, одна крупная сеть магазинов финансировала Южное отделение НСДАП, и Гитлер не хотел заставлять отвернуться своих финансовых покровителей.

В пункте 17 объяснялось, что будет положен конец господству крупных землевладельцев, а на их владениях будет расселено развивающееся крестьянство. В течение 1920-х более 20% Германии находилось в собственности менее чем 19 000 людей, и крестьяне смотрели на НСДАП, как на проводника лучшего будущего перед лицом их постоянно усугубляющегося затруднительного положения. К сожалению, они получили совсем небольшую помощь от Гитлера. Хотя министр сельского хозяйства Вальтер Дарре, казалось, сделал многое, чтобы защитить роль крестьянства, попыток перераспределения земли сделано не было. Даже когда Дарре принял Закон о наследовании крестьянских хозяйств, сам проект был подготовлен его заместителем Фердинандом Фридом, тайным лидером Черного Фронта Отто Штрассера. Так что же за ответ был предусмотрен штрассеризмом для борьбы с порочным альянсом капиталистов, землевладельцев и гитлеристов? Отто Штрассер выдвинул действительно справедливый аргумент в отношении запутанного сельского хозяйства в своей «Структуре немецкого социализма»:

«Задача сельского хозяйства в создании уверенности в том, что население будет накормлено. Земля, имеющаяся в распоряжении общности, принадлежит исключительно нации, ввиду того, что нация не индивидуальна, но является общностью в целом, которой земля была приобретена посредством сражений или колонизации со стороны общности, и общностью она защищалась от врагов. Общность как собственник передаст землю в распоряжение нации в форме «майората»1 для тех, кто способен и желает использовать ее для земледелия и скотоводства. Это будет предпринято самоуправляющимися корпорациями местных крестьянских советов. Размер хозяйств будет ограничен в соответствии с локальными качествами земли: максимум будет определяться тем принципом, что никто не может удерживать в «майорате» больше земли, чем он способен возделывать самостоятельно; и минимум будет определяться тем принципом, что собственник должен иметь достаточно земли не только для обеспечения пропитания себе и своей семье, но и излишек для продажи, посредством которой он сможет приобретать одежду и кров для своей семьи.

Максимальное ограничение приведет к освобождению большого количества земли для заселения крестьянами, особенно в Восточной Германии. Эти крестьянские поселения все более необходимы, поскольку наличие большого количества крестьян, таким образом обосновавшихся в своих собственных хозяйствах, является наилучшей гарантией поддержания народного здоровья и энергии. Землевладелец, который таким образом получит хозяйство по «майорату», свяжет себя обещанием управлять этим хозяйством ради наивысшей пользы общества, и прилагать максимальные усилия, чтобы быть уверенным в том, что земля будет возделана в целях снабжения общества провизией. По этой причине, он будет платить общности земельный налог – десятину. Это станет натуральной оплатой, размер которой будет регулироваться в соответствии с площадью и качеством земли. Никакими другими налогами крестьянин облагаться не будет. Когда владелец «майората» умрет, хозяйство перейдет к сыну, способному и готовому заниматься им. Если же в семье не окажется детей мужского пола, «майорат» вернется общности, и будет выделен местному крестьянскому совету.

В случае плохого ведения хозяйства «майорат» также будет возвращен общности. Решение по данному вопросу будет основываться на мнении местного органа самоуправления (крестьянского совета) согласованного с государством (представленным президентом округа). Введение «майората» в сельское хозяйство Германии будет в настолько явном соответствии с немецкой традицией и с правильными и необходимыми идеями крестьянских владений, что ни психологических, ни материальных затруднений, вероятно, не последует.

Жалким поводом для вульгарного отказа Гитлера выслушать Отто и Грегора Штрассеров была власть. В то время как Гитлер рассматривал власть как цель, группа людей, сплотившихся вокруг этих дальновидных братьев, широко известная как «круг Штрассеров», рассматривала власть лишь как средство для осуществления своей социал-националистической программы. И снова простые люди заплатили цену за эгоизм реакционера. В 1930 обстановка окончательно стала ясна, и Отто Штрассер перешел к открытому противостоянию с Гитлером в официальном порядке. Его газета «Arbeitsblatt», которая была основана в Берлине и служила официальным северным печатным органом Партии, стала постоянным раздражителем Гитлера. Наконец, в апреле того же года профсоюзы Саксонии объявили всеобщую забастовку, и Отто Штрассер заявил о своей полной поддержке немецких рабочих. Тем временем, сами влиятельные промышленники стали оказывать давление на Гитлера, требуя осуждения взглядов Штрассера и прекращения забастовки. На следующий день Гитлер вызвал Отто Штрассера на закрытое заседание в своем отеле, где потребовал от него подчинения себе и своей власти. Во время напряженного спора Гитлер обвинил его в способствовании «напыщенному абсурду», заключавшемуся в постановке акцента на Идеале, а не Лидере. Штрассер был безусловно прав, но Гитлер был заинтересован только в личной власти и решил поставить себя выше экономической свободы немецкого народа. Отто Штрассер продолжал справедливо обвинять Гитлера в попытке «…задушить социальную революцию ради легальности и ваших новых связей с буржуазными группами правых».

Гитлер гневно отрицал это и пытался потворствовать тому, что современные капиталисты любят сегодня называться «свободным предприятием». Он также продолжал одобрять капиталистическую философию, заключающейся в утверждениях «сила есть право» и «выживает сильнейший», в то время как слабые неизбежно должны «встать к стенке»: «Капиталисты проложили себе путь к вершине благодаря своим способностям, и на основании такого отбора, который еще раз только подтверждает их здоровую расу, они имеют право господства».

Данное заявление является еще одним свидетельством альянса Гитлера с капитализмом и крупным бизнесом, и оно показывает непреодолимую пропасть, существующую между реакцией и революцией. Гитлер, в отсутствии реальных аргументов против истинно социалистических принципов Отто Штрассера, в конечном итоге, написал Геббельсу и поручил ему оказать давление на Штрассера и его сторонников в Партии. Отто Штрассер сохранил верность своим убеждениям, и в результате, был исключен из НСДАП вскоре после этого, создав группу, известную как Боевой Союз Революционных Национал-Социалистов – предтечу Черного фронта. В итоге, Отто Штрассер был интернирован SIS2 – OSS3 и сломленный изгнан в Канаду, где он был вынужден влачить бесправное существование вплоть до 1955 года. В конце концов, он смог вернуться в свою любимую Германию, но только благодаря решительному заступничеству со стороны английского журналиста Дугласа Рида. Между тем, несмотря на то, что Грегор Штрассер подчинился власти Гитлера и оставался в партии с надеждой на то, что Фюрер поймет ошибочность своего пути, был зверски убит в тюрьме на Принц-Альберт-Штрассе во время гитлеровской чистки в июне 1934, известной теперь как бесславная Ночь длинных ножей. Позже Гитлер вынужден был признать, что убийство Грегора Штрассера было «ошибкой».

Прежде, чем данный очерк будет закончен, необходимо подчеркнуть, что штрассеризм абсолютно несовместим с марксизмом и мнимым «социализмом» левых. Вот несколько выдержек из полемического сравнения Отто Штрассера этих двух идеологий:

Чем немецкий социализм отличается от марксизма:

a. Частная инициатива ответственных управляющих сохраняется, но подчиняется нуждам общности.

b. В рамках систематического планового управления всей национальной экономикой (структурно гарантированного той третью влияния, которой Государство обладает в каждом промышленном предприятии) государством, поддерживается сохранение здоровой конкуренции между частными предприятиями.

c. Отношения Государства и экономических предприятий, а точнее, должностных лиц и производственных управляющих, на равноправной основе отменяются, поскольку произвольная власть Государства обделяет рабочего в его правах.

d. Каждый занятый в предприятии является, на основании того, что он обладатель доли как гражданин, одним из непосредственных и влиятельных владельцев своего предприятия, своего «цеха», и может в полной мере воздействовать посредством этого права на наблюдательный совет предприятия. Форма фабричного товарищества, основанная на узаконенной идее феода и дающая жизнь огромной массе самоуправляющихся советов рабочих и служащих, с одной стороны, и промышленных и торговых советов, с другой, составляет новую экономическую систему немецкого социализма, которая в равной степени отлична от западного капитализма и восточного большевизма, и в то же время удовлетворяет требованиям крупномасштабной промышленности.

В заключении, я надеюсь, что этот краткий очерк о штрассеризме убедил некоторых из наиболее заблуждающихся сторонников гитлеровского режима в том, что подлинный социализм все еще достижим через действительный прорыв и развитие из чисто теоретической стадии. Со стороны любого националиста напрасно оглядываться на нацистскую Германию как на достойный пример того наилучшего, что может быть в нашем английском государстве или, тем более, в Европе в целом. Без полного отвержения правого капитализма, революционеры будут продолжать предавать себя снова и снова. Действительно, если нацизм вновь появится в результате германского воссоединения, есть надежда, что немецкий народ будет помнить ошибки прошлого. Одно должно быть ясно. Мы в Национал-Революционной Фракции4 полны решимости взяться за наше оружие и никогда не попадать под контроль правого капитализма. Более того, мы никогда не предадим наших революционных принципов.

The Crusader (№2, – The Rising Press, 1993, pp.8-9)

Перевод – Некрас Игнатьев

«Но вся его жизни и работа показывают, что это хороший немец, который является хорошим европейцем». – Дуглас Рид.

В то время как относительно хорошо известны различные концепции Европейского единства, изложенные Фрэнсисом Паркером Йоки, сэром Освальдом Мосли, Юлиусом Эволой, и даже сравнительно малоизвестными мыслителями, такими как Жан Тириар , тот факт, что Европейская идея так же была одним из основных компонентов «немецкого социализма» Отто Штрассера (1897-1974) остается мало изученным, по крайней мере, среди англоязычных сторонников европейского возрождения. Возможно, это происходит из-за устойчивых симпатий к гитлеризму, которые сильнее выражены среди англоязычных националистов , чем среди соратников из Европейской Родины, из-за этого Отто Штрассера и его брата Грегора считают предателями по своей сути. В данной работе рассматриваются взгляды Отто Штрассера на европейскую федерацию начиная с 1931 года.

Путь Отто Штрассера к «немецкому социализму».

Отто Штрассер отправился на поля Первой мировой войны шестнадцатилетним парнем, он сражался на фронте и был награжден Железным крестом II степени, закончил войну лейтенантом от артиллерии. Дух офицерского товарищества (он питал отвращение к старшинам из-за их бездушия по отношению к рядовым) оказал фундаментальное влияние на его политические взгляды. Взгляды Отто оформились в окопах, в то, что его ревностный английский сторонник Дуглас Рид, называл «антиинтернационалистским социализмом», «социализмом замужем за национализмом: социализмом на патриотической основе … а не милитаризмом с социалистическим довеском, добавленным для обмана масс. . .» Но Штрассер был далек от любой разновидности крипто-марксизма, вся идеология его «немецкого социализма» насквозь пропитана западным духом и не имеет ничего общего ни с марксизмом, ни с капитализмом. Это социальный этос, который веками направлял высокую культуру Европы, до появления капитализма и буржуазии, и их зеркального отражения – марксизма.
Вкус к политике у Отто появился, когда он, будучи инвалидом войны на двух костылях, сцепился на митинге с коммунистическим агитатором Куртом Эйснером. Это произошло в пору революционных волнений в послевоенной Германии, когда и Отто и Грегор Штрассеры возобновили борьбу за Германию, на этот раз в качестве бойцов фрайкоров – отрядов ветеранов войны, созданных для борьбы с большевиками, и вместе присоединились к маршу фон Эппа на Мюнхене против советской власти.

Во время кратковременного пребывания с рядах Социалистической партии Отто обнаружил бессмысленность их «немецкого социализма», который не являлся синонимом экономики, контролируемой государством , а просто стремился передать капитализм от буржуазии для пролетариату, без свержения самого духа капитализма. Это было характерно для рабочего движения, что убедительно описал немецкий философ-историк Освальд Шпенглер, который оказал существенное влияние на взгляды Отто.

С подачи Грегора Отто встретился с Гитлером уже в 1920 году, но он его не впечатлил. Гитлер в свою очередь высмеяли Отто как «интеллектуального чудака». Отношение Отто к национал-социалистической партии изменилась после путча 1923. Он расценил его как свидетельство разрыва Гитлера с милитаристами и капиталистами и доказательство того, что он истинный революционер и «социалист». Он также был впечатлен заявлением генерала Людендорфа, что путч показал невозможность сотрудничества с реакционерами. После того как Гитлер попал в тюрьму, а Грегор начал руководить всей партией, Отто поддался на навязчивые уговоры своего брата и вступил в НСДАП в 1925 году.

Следующие пять лет, который привели к тому, что Отто покинул НСДАП в 1930 году, ознаменовались разделением внутри партии между «немецким социализмом» Штрассеров и том, что они считали гитлеровской политикой соглашательства. Грегор остался в партии и окопался в Северной Германии с такими партийными светилами, как Геббельс, Виктор Лутце, Керрель, Бернард Руст, и др. поддержавшими его, в то время как Роберт Лей стал единственным исключением. Эти партийные лидеры Северной Германии требовали создания отдельной партии во главе со Штрассерами.

Соперничество внутри партии было таким, что торговцы газетами штрассеровской и гитлеровской фракций дрались друг с другом на улицах, в то время как Гитлер использовал Геббельса для подрыва позиций Штрассера, назначив худосочного журналиста главной берлинского SA.

Тем не менее, организация Штрассер продолжала укрепляться на севере. Финальная битва произошла в 1930 году, когда организация Штрассер заявила о своей поддержке забастовки саксонских металлургов. Гитлер, испуганный прекращением финансовой поддержки со стороны Федерации работодателей, приказал партии выступить против забастовки. Отто был бескомпромиссен, в то время как Грегор стремился остаться в рядах партии, считая, что она может быть реформирована.
Грегор, даже обладая возможностью самостоятельно сформировать правительство с самим собой в качестве вице-канцлер, никогда не мог заставить себя порвать с Гитлером. Он оставался верен. Он скорее отказался бы от любых должностей, чем оставил Гитлера за бортом, как того требовали генерал Шлейхер и профсоюзный лидер Лайперт. В конце концов, обвиненный в предательстве Гитлером, Грегор покинул все посты в партии и бросил политику, и за свои заслуги был «вознагражден» смертью во время партийной чистки 1934 года.

Однако у Отто не было иллюзий насчет Гитлера, и он сформировал Союз революционных национал-социалистов или Черный Фронт, ​​исходя из предпосылки, что война и разруха помогут организации свергнуть Гитлера. Поддержка у организации была шире, чем может показаться сейчас. Черный Фронт поддерживали Младогерманский орден, революционные крестьяне в земле Шлезвиг-Гольштейн, национал-социалисты из Силезии и капитан Штеннес Северо-Германского SA. Многие сторонники Черного фронта были арестованы после 1933 года, Рид пишет, что число соратников в 1940 году составляло от шести до семи сотен.
Европейская федерация.

Отто Штрассер, несмотря на верность Германии, доказанную на фронте, не был ни милитаристом, ни империалистом. Его «немецкий социализм» избегали любых упоминаний о «жизненном пространстве». Еще дальше от гитлеризма, национал-социализм Отто находился в плане биологического и иерархического взгляда на расу как на основу идеологии, о чем будет сказано позже. Его идеалом была Европейская Федерация с сохранением и усилением древних народов и этнических групп Европы.

Полная программа по реорганизации Германии, в том числе отношений Германии с Европой в контексте Европейской федерации, а также совместного европейского колониального проекта была провозглашена в книге Отто Штрассера «Завтра Германии», опубликованной в 1940 году, в которую в качестве третий части был включен манифест Штрассера – «Структура немецкого социализма». Рид отметил, что книга «Завтра Германии» «адресована не только немцам, но и всем «хорошим европейцам».

Штрассер в этой связи писал, что его книга «предназначена для того, чтобы создать основу для подобного испытания временем, она написана тем, кто убежден, что немецкая национальная безопасность и европейское сотрудничество не только не исключают друг друга, но и имеют тенденцию друг друга поддерживать.» «Европейское сотрудничество» было одной из трех основных заповедей Черный фронт, наряду с «национальной свободой и социальной справедливостью.» В «Целях и методах Черного фронта» – в краткой программе, которая была заявлена как краеугольный камень будущей германской внешней политики, было заявлено, что «всякого рода империализм» будет отвергнут, и что «Европейская федерация» будет «основой национальной свободы и успешного развития всех народов и национальных меньшинств». Эти три принципа служили «основой и условием для Возрождения Запада .» Таким образом, его концепция выходит не только за рамки Германии, но даже за пределы Европы и подразумевает совокупность «Запада», как духовно-культурную идентичность.
Уже в 1936 году Отто писал о возрождении Западной цивилизации как о смысле своего бытия : «Становится все более очевидным, что Федерация народов Европы является жизненно важной предпосылкой для духовного возрождения ее народов и для сохранения западной цивилизации и культуры. . . . Это и ничто другое является смыслом и содержанием германской революции: возрождение Запада!»

Эта «новая Европа», будет «лигой свободных наций». Штрассер видел в этом кульминацию давней мечты европейских мыслителей. В самом деле, понятие «Европа» обладает длинной родословной. При описании битвы при Пуатье с арабами в 732 г. н.э. хроника Исидора Испанского называет христианскую армию Карла Мартелла «европейцами». Империю Карла Великого (768-814 н.э.) летописцы того времени называли «Европа». В 755 священника Катвульф восхвалял Карла как правящего «славой Европейской Империей» В 799 Энгельберт, зять Карла Великого и придворный поэт называл императора «Отцом Европы», «Славой европейской империи», «Rex, pater Europae.» « Королевство Карла» в Фульдских анналах названо «Европой» .
Штрассер сетует на «потоки крови», которые были пролиты для достижения европейского единства, потому, что причиной служило желание одной нации или лидера править, а не вера в «равное положение членов одной семьи, добровольно входящих в Европейскую Федерацию.» Он с одобрением упоминает «заслуживающие восхищения усилия «замечательных людей»», пишет, что «особенно должны быть отмечены Аристид Бриан и граф Куденхове-Калерги.»
Штрассер сильно ошибается. Оба этих персонажа представляют весьма деструктивную концепцию Европы, потому что они наносят удар по самой душе Европы, даже в большей степени, чем те, кто утопил Европу в крови. Бриан и Калерги выступают за Анти-Европу, за истоки нынешнего «Европейского союза», родившегося в масонских ложах, основанного на светском гуманизме, универсализме, руководящей роли торговли, движимого интересами США, масонского и плутократического, соответствующего «Европе» в их модели.

В противовес наивности Штрассера, сегодняшний «Европейский Союз» с его масонским и коммерческим происхождением, вовсе не «Новая Европа», как он предвидел. Эти две Европы противостоят друг другу, и в лучшем случае нынешний режим может рассматриваться как переходный период, в диалектическом смысле, из которого может возникнуть «Новая Европа». Современный ведущий мыслитель «европейский новых правых» настойчиво указывает, что «современный Европейский Союз ущербный проект, ублюдок, лишенный идентичности. . .»

Европа и Соединенные Штаты.

Тем не менее, Штрассер, инстинктивно или интуитивно, предлагал модель Европы, которая идет вразрез с масонско-американо-коммерческими интересами, в том числе предложенными Куденхове-Калерги и Брианом. Он предпочитал «ПанЕвропе» «Европейскую федерацию», основанную на « условиях сотрудничества, равноправия и добровольности …»
К 1950 он увидел американскую модель для Европы, направленную против СССР, и однозначно ее отверг. В своей статье в журнале «Европеец», который издавал Мосли, Штрассер отверг ультиматум, который Европе предъявил государственный секретарь США Джон Фостер Даллес, заключавшийся в том, что Европа должна объединиться, чтобы служить интересам США против России, а если Европа не будет действовать в соответствии с планами США, то она будет предоставлена ​​самой себе.
Ссылаясь на заявление Даллеса в 1953 на конференции НАТО в Париже, Штрассер рассматривал план США по отношению к Европе как направленный на ликвидацию древних народов континента и растворение их в «плавильном котле». Если Европа согласится, то сохранится долларовый поток и Европа сможет даже получить благословение в виде размещения американских атомных бомб, чтобы противостоять России.

Первичным требованием, по словам Даллеса, было «объединение Франции и Германии». Ответ Штрассера заключался в том, что если бы не было «вмешательства внешних сил» в обеих мировых войнах, в частности США, то не было бы расползания конфликта, и что США не следует читать лекции Европе об условиях мира , используя русскую угрозу как средство для навязывания своей политики. По словам Штрассера «угроза» Даллеса, что Америка «останется в стороне от межевропейских дел» если Европа откажется от выполнения требований США «является восхитительной музыкой для каждого настоящего европейца».

Фактическое выполнение таких желанных угроз сделало бы больше для снижения настоящей напряженности в мире, чем накачивание американского атомного оружия в Западную Германию и бессрочное размещение американских воздушных, сухопутных и морских сил разбросанных по всей Европе.

Штрассер также считал «оскорблением» утверждение, что Европа нуждается в американской защите от России, после того как президент Рузвельт только что передал «половину континента» СССР, и что Европа очень даже способна защитить себя без США. Штрассер считал американской «лживой болтовней» разговоры о «сохранении» Европы и ее цивилизации, считал их «сбивающими с толку», и что, если Европа действительно такая уж «декадентская», то никакое количество американских денег и оружия не сможет ее спасти: «дереву, потерявшему внутреннюю жизнеспособность не поможешь, подпирая мертвые ветви.»

Тем не менее, Штрассер считал, что Европа по-прежнему полна жизненных сил и основа ее здоровья это «национальное и культурное разнообразие», которое будет уничтожено американскими требованиями к «интеграции». Такое разнообразие придает «форму и цвет. . . душе Европы!» Он считал американские призывы к европейскому единству на американских же условиях «идиотской демагогией». «Европа является тем, чем является в силу своеобразия испанцев, итальянцев, французов, немцев, поляков, и т.д., и она должна противостоять превращению в «одну большую мешанину» ради более эффективного производства или чтобы стать еще более прибыльным предприятием для Всемирного банка».

Мосли не соглашался. В «Ответе д-ру Штрассеру» он заявил, что в то время как Штрассер стремился сохранить отдельные нации, сам он стремится к «Нации-Европе». Сэр Освальд считал это основным различием между Штрассером и собой. Тем не менее, другой жизненно важный вопрос заключался в разнице в их отношение к роли США в Европе. Для Мосли Америка должна была оставаться защитником Европы от России. В то время как для Штрассера вывод американских войск был бы «восхитительной музыкой» для Европы, Мосли рисовал образы России «насилующей» континент.

Суть вопроса для Мосли такова: «В настоящее время мы живем под Америкой, без Америки мы будем жить под Россией. Разница в том, что под Америкой Европа все еще жива, а под Россией Европа будет мертва…» . Мосли считал, в отличие от Штрассера, что Европа могла бы объединиться «под прикрытием» США, он смеялся над верой Штрассера в то, что Россия позволит Европе восстановить свои силы и считал, что с другой стороны США позволит Европе объединиться на такой основе, что она в итоге станет «слишком мощной, чтобы ей управляли с Уолл-стрит.»

Это как раз Мосли был наивен в отношении характера Соединенных Штатов и их патологического влияния на душу Европы. Это то, что поняли Тириар и Йоки. Они видели, что американское влияние настолько разрушительно, что считали союз с Россией, а в случае Йоки, даже оккупацию Европы со стороны России предпочтительнее американской гегемонии. Йоки переоценил ситуацию в мире еще ​​в 1952 году и высказался как раз по вопросу, который обсуждался Штрассером и Мосли спустя несколько лет: «Разговоры об «обороне против большевизма» принадлежат вчерашнему дню так же, как и вся эта чушь по поводу «защиты Европы» в то время, когда каждым сантиметром европейской территории владеют смертельные враги Европы, те кто любой ценой хочет добиться ее политико- культурно-исторического исчезновения.»

«Было достаточно глупо просить Европу сражаться за Америку, было достаточно глупо просить ее «защитить себя от большевизма». . . . Есть хоть один европеец – хоть один –отреагирует на эти цели войны? Но сегодня совершенно неприкрыто в этом заключается смысл существования коалиции против России. . .»

Волюнтаризм.

Мосли обвинял Штрассера в желании сделать немецкую армию оплотом европейской обороны, но Штрассер всегда основывал свою политику на принципах равенства европейских стран, вплоть до устранения прусской основы германского милитаризма и восстановления Германии как федерации исторических регионов. Федерация была методологией для веры Штрассера в «добровольное сотрудничество» (а не в «силу»), которое для Штрассера отождествлялось с христианским духом и более широко с духом Запада: «В противовес старым прусским пророкам государственной гегемонии и современным немецким сторонникам расовой гегемонии, дух Запада провозглашает отческое отношение Бога и сыновне отношение человека (всех людей) и утверждает зависимость всех человеческих институтов (государство в том числе) от Закона Божего.»
Здесь Штрассер показывает свою принадлежность к консервативно-революционному направлению европейской мысли, рассматривая высокую культуру Запада как основу для его возрождения.

Элементы европейского мира.

Так же как Мосли, Тириар и Йоки – каждый по-своему, Штрассер искал путь к новому европейскому согласию, которое устранило бы братоубийственные войны. Он отмечал, что так же, как племена и кланы, которые воевали друг с другом, но позже объединились в более крупные единицы – государства, тот же процесс может произойти и с Европой в целом. Однако, как уже говорилось выше, он был не согласен с Мосли, так как считал, что «Нация-Европа», которую предлагал Мосли приведет к слиянию разных народов и уничтожит древнее разнообразие европейских культур. Штрассер писал, что народы достаточно созрели, и что настало время «положить конец любому внутриевропейскому империализму, что сделает возможным и необходимым сотрудничество на основе безусловного признания свободы и независимости всех национальных «личностей», которые сегодня составляют европейскую семью.»

Штрассер понял, что европейское единство не может возникнуть, пока не будут устранены страх и недоверие к Германии среди других европейских государств. Он справедливо полагал, что после войны появится стремление к разделению немецкого государства. Тем не менее, он наивно считал, что никто не предложит физического уничтожения немецкого народа, он считал само собой разумеющимся, что «никто из ныне живущих» не увидит истребления немцев. Это было написано в 1940 году, когда война еще не развернулась. Это, пожалуй, отражение личного благородства характерного для Штрассера, сформировавшегося у фронтового солдата Первой мировой войны (последней войны, в которой проявился дух европейского рыцарства), он не мог представить себе подобную ​​подлость. Однако, в течение нескольких лет после войны Германия пострадала от фактической реализации «плана Моргентау» по физическому устранению немцев. Тем не менее, он предсказывал «голод и телесные страдания» «после сокрушительного поражения .» Он также, еще на самом раннем этапе войны, осознавал, что европейские государства будут стараться устранить Германию как геополитическую единицу, разделив его между собой, на разрозненные маленькие государства.

Штрассер был прав, рассуждая, что такой репрессивный режим не может сохраняться в отношении Германии неопределенное время, и он предположил, что это варварское междуцарствие может продлиться «лет семь» после поражения. Он понимал, что оккупационные силы будут необходимы для сдерживания Германии и что появится угроза со стороны России, а некоторые угнетенные немцы будут рассматривать союз с Россией как возможность «вести собственную борьбу за свободу.» В этом Штрассер оказался пророком. Он предсказал то, что обернулось холодной войной, которая, хотя и оправдывала дальнейшую оккупацию союзниками Германии на десятилетия вперед, тем не менее обязала союзников остановить фактическую реализацию «плана Моргентау» и позволить оставшейся половине Германии восстановиться и процветать .

Пропаганда Штрассером европейского «разоружения» кажется нереалистичной и даже самоубийственной, но то, что он предлагал, было новой системой обороны Европы, а не пацифистской утопией сомнительного существования между США и СССР. Здесь цели Штрассера лучше всего рассматривать как выражение его желания увидеть конец междуевропейского национального соперничества. Штрассер выступал за «составную европейскую армию». «Национальные составляющие» внесут свой вклад в специальных областях, Великобритания отвечает за авиацию, Франция за тяжелые орудия и танки и т.д. «обороноспособность Европы в целом не нарушается.» Использование здесь термина «разоружение» ,таким образом, оказывается неуместным.

Ссылки Штрассера на «реконструкцию» Лиги Наций, в которой члены Европейской федерации могли бы участвовать, при первом прочтении выведут из себя любого правого. Однако, опять же, надо рассматривать идеи Штрассера в контексте. Предпосылкой для участия европейцев в Лиге Наций будет «ее реконструкцией в смысле мирового представительства континентальных групп». Штрассер здесь намекает на геополитические концепции, которые имеют свои корни в работах немца Карла Хаусхофера, англичанина Гарольда Дж. Макиндера и др. Концепции геополитических блоков пропагандировались как ответ на концепцию малых государств XIX века, особенно после Второй мировой войны такими людьми, как Мосли и президент Франции Шарль де Голль. Де Голль даже выходил за рамки Мосли и Штрассера, призывая к Европе «от Атлантики до Урала». Он прозорливо считали США, а не СССР геополитическим соперником Европы .

«Обновленная Лига Наций» Штрассера, очевидно совсем не то же, что изначальная Лига или появившаяся потом Организация Объединенных Наций, и, похоже, она была бы направлена на обеспечение глобальной тенденции к возникновению геополитических блоков, среди которых Федеративная Европа была бы одним из нескольких. Европа будет представлять собой «третью силу» в мировых делах, а не окажется просто придатком американской внешней политики. Остается под вопросом, была бы такая глобальная организация, сосредоточенная на геополитических блоках, а не на национальные государства более оправданной, чем Лига Наций или современная ООН.

Славянский вопрос.

Несмотря на свою настойчивость в том, что Европа должна быть свободна от Соединенных Штатов, несмотря на риторику времен холодной войны, Штрассер никогда не считал Россию частью европейской семьи или потенциальным членом Европейской федерации: «Россия не принадлежит, никогда не принадлежал и никогда не будет принадлежать Европе.» Хотя эта точка зрения не была мотивирован антиславянскими настроениями. Он рассматривал Россию отдельно от Европы, потому что она имеет выраженное чувство идентичности и судьбы, независимо от правящего режима. Россия, по его мнению, является «азиатской державой» не важно, при царях ли или при большевиках . Различие между Россией и Европой было главной темой для Шпенглера и Йоки, хотя последний в конце концов рассматривал Русско-Европейское сотрудничество необходимым для освобождения Европы. (Так-то, дорогие читатели, Штрассер не был ни «агентом совка», ни «русофилом» – НРА.)

Штрассер считал «большую и здоровую Чехословакию наиболее важной опорой Центрально-европейского порядка», и выступал за установления дружеских отношений между Германией и западными славянами. Что до словацкого вопроса то, этот вопрос должны между собой решить сами две этнические группы. Но он видел, что эту проблему можно урегулировать, исходя из федеративных принципов. Без устранения раскола между «германизмом» и славянами не может быть прочного мира в Европе .

Хотя Штрассер выступал за уступки и репарации в Чехословакии и Польше, что конечно, рассматривалось большинством немцев в то время (1940) как предательство, он ,тем не менее, был твердо уверен, что не может идти речи о возвращении Данцига и Восточной Пруссии Польше. Однако, как с Чехословакией, Штрассер считал «великую и могучую Польшу» «восточным стражем Европы», в частности от СССР. Польша также была бы инструментом удержания стран Балтии в Европе.
Большевистская Россия оставалась для Штрассера угрозой, с которой нужно быть настороже. Но Штрассер не был сторонником агрессивного подхода в отношении России, заявив, что устранение большевизма Европой «не нарушит жизненно важных интересов русского народа.» Тем не менее, он надеялся, что Украина и Белая Русь смогут влиться в новую Европу, если они того пожелают. Штрассер ,таким образом, считал справедливым «расовый баланс» в Новой Европе между латинскими, германскими и славянскими народами, избегая любого упоминания о «расовом доминировании» какой-либо одной единственной составляющей федеративной Европы.

Штрассер выступал за федерализацию Германии в федеративной Европе. Хотя для немецких шовинистов это было поводом для предания его анафеме, даже для обвинений в измене, следует напомнить, что современная модель нации-государства была порождена Французской революцией на развалинах традиционного порядка, и ничего священного с точки зрения правых в ней нет. Штрассер заявил в 1929 году, что этот этатизм был основан на «либерализме» предыдущих 150 лет, «сущностью» которого была масса «атомизированных индивидуумов», «управляемых и направляемых деньгами.»

Штрассер, подчеркивал, что его модель федерализации Германии не была реакцией на войну, но была сформулированы им еще в 1931 году в печатном органе Черного Фронта Die Schwarze Front . Его главной заботой было уменьшение влияния Пруссии на характер Германии. Это отличает его от Шпенглера, который видел в «пруссачестве» основу немецкого государственного духа и считал прусский дух долга и авторитарности синонимом «социализма», который он отличал от английского духа меркантилизма, породившего свободную торговлю и марксизм. Для Штрассера «Пруссия» была большим, чем просто регион. Это был дух, который стал определением для «Германии» в целом: «Мы, немцы, должны сами преодолеть Пруссию. Мы должны преодолеть ее территориально, экономически, и духовно, и только тогда, когда мы сделаем это, станут возможны новая Германия и новая Европа».

Предложение Штрассера по реорганизации Германии (и Европы) заключалось в федерализации на племенной основе, в их древней привязанности к своим землям. Он приводил пример исторического развития Германии как федерации, а как результат слияния различных племен: «политические структуры тысячелетнего Германского Райха были основаны на этом федеративном разделении, при добровольном сотрудничестве всех племен, при органическим объединении их территорий .» Федеративный принцип была аналогичен швейцарской системе кантонов. Поэтому федеративная модель Штрассера для Германии и Европы не является ни утопичной, ни подрывной, а предполагает лучший способ установления прочного, органического братства и единства, вместо насильственного объединения на основе экономики или конституционализма. В практическом плане это означает восстановление «Landschaften» Пруссии и других провинций Германии, «одним словом, территориальное деление Германии на пятнадцать провинций, представляющих политические, культурные, племенные и хозяйственные единицы». … «Германского Райх , таким образом, действительно станет лигой в значительной мере независимых кантонов. . .»

Новый европейский колониализм: Продолжение фаустианского приключения.

Штрассеровский проект для Европы выходит за пределы континента и включает колониальные владения в Африке. Он выступал за «Европейскую Колониальную Компанию» (ECC), которая включала бы европейские государства, кроме тех, которые уже были колониальными державами, которые будут совместно управлять бывшими германскими колониями и африканскими владениями Бельгии и Португалии. Государства-участники выделяли бы средства на ECC пропорционально численности населения, административные должности, инвестиций и квоты на заселение распределялись бы соответственно. В колониях должны быть созданы школы для обучения будущих администраторов и поселенцев. Там же будут заниматься «образованием туземцев» так, как ECC будет «охранителем» коренного населения. По мере того как коренное население будет получать образование, оно будет включено в работу администрации. Помимо экономических факторов, было более возвышенное видение, что «огромная цивилизаторская работа, которая будет связана с эффективным открытием Африки, [которое] даст мощный толчок экономике и науке будет наиболее полезна для молодежи Европы. Великие задачи сделают людей молодыми, энергичными и веселыми. Это то, в чем нуждается Европа.» (кстати, похожие идеи высказывал Муссолини в своем последнем интервью – НРА )

«Блистательный проект » штрассеровского реформированного колониализма позволило бы Европейской империи встать над соперничеством между странами в прошлом и борьбой за колонии, которое приводило к постоянным конфликтам. Так же это заблокировало бы вход американскому долларовому империализму, который соперничал с СССР за заполнение вакуума власти в после Второй мировой войны. Министр иностранных дел СССР Андрей Громыко потом говорил, что «Вашингтон был склонен рассматривать колониальные империи как анахронизм и не скрывал, что не прольет ни одной слезы по поводу их исчезновения . . .» Несмотря на мирное видение Штрассера, развитие Африки под эгидой Европы встретило бы сопротивление со стороны США, вне зависимости от того, насколько «обновлена» была бы Лига Наций или современная ООН. Существовал и никуда не делся непреодолимый конфликт интересов между США и любым европейским блоком, не подчиненным плутократии. Поэтому, несмотря на взгляды Штрассера и Мосли о несовместимости русских и европейских интересов, взаимодействие Европы с СССР против США было бы более реалистичным.

Больше чем что-либо проект Штрассера для Африки был инструментом, с помощью которого фаустовский импульс – стремлению западного человека к исследованиям, открытиям и экспансии, можно было бы направить в мирное и конструктивное русло. Любой человек с сочувствием взирающий на Черную Африки сегодня мог бы задаться вопросом насколько другой была бы ситуация, если бы европейское правление сохранилось на «Черном континенте», развиваясь так, как это предлагали Штрассер и Мосли. США не позволят этому произойти, а болтовня о «помощи ради развития» никогда не было чем-либо, кроме фасада для плутократической эксплуатации и долгового рабства. Штрассер ясно представлял возможности этого предприятия, как нечто большее, чем экономический вопрос, как что-то имеющее фундаментальную духовную природу: огромный, неразвитый, и до сих пор мало изученной и незаселенный континент ожидает молодых первопроходцев со всей Европы. Колониализм, как говорил Штрассер, обеспечит вызовы и простимулирует энергию, необходимую для оживления Европы на основе молодежного динамизма.

У Освальда Мосли был похожий взгляд на Африку как на великое фаустианское предприятие для Европы, в 1947 году он заявил: «Если они соединят союз Европы с развитием Африки в новой системе для двух континентов, то они создадут превосходную цивилизацию и силу, которая будет равна, любой силе в мире. . . . Из этого союза родится цивилизация продолжительного созидания и постоянно цветущей красоты, которая пройдет испытание временем».

Закат Запада?

Штрассер находился под сильным влиянием культурной и исторической философии Освальда Шпенглера. Он явно воспринимает «ценность блестяще сформулированного закона Освальда Шпенглера о взлете и падении культурных циклов – в данном случае западного культурного цикла, и то, что мы воспринимаем в нем как великий закон движения всей органической жизни, закон рождения, зрелости и смерти.» Мнение Штрассера, что « раса » формируется историческими силами, похоже на взгляды Шпенглера, Йоки, и Эволы, идеи Шпенглера выступают как общий фактор в формировании взглядов всех троих. Штрассер считал факторами формирования расы географию, климат, рацион питания, а также влияние исторических сил. Несмотря на этнические различия в Европе, все европейцы разделяют «один и тот же ритм западной культуры, и все они подчиняются общим для этой семьи народов законам жизни».

При всем этом взгляды и Мосли и Штрассера на колониализм явно основаны на желании преодолеть исторические циклы и неизбежность упадка, в поисках все новых и новых границ, чтобы стимулировать вечное культурное обновление или то, что можно назвать формулой вечной молодости «Запада».

Автор: Национальная Революционная Альтернатива

На каком-то мрачном вокзале следует сесть в поезд – все равно будучи националистом или большевиком, революционером или солдатом, находясь на службе подозрительных умов или теорий – спрашивается только, как далеко хочешь ехать.

Эрнст Юнгер

Рихард Шерингер родился 13 сентября 1904 года в Аахене. Он был сыном прусского кадрового офицера и дочери баварского помещика. После частных переездов семья только в 1913 году осела в Кобленце. Отец погиб 17 февраля во Франции, будучи командиром батальона. Из-за оккупации рейнской области и района Кобленца державами-победительницами Шерингер вырос в атмосфере, пропитанной национализмом. Впрочем , по соседству жил Курт Тиллессен, член террористической организации «Консул» и убийца политика – коллаборциониста Эрцбергера. В 16 лет Шерингер стал общаться с правыми. Участвуя в празднике летнего солнцестояния на реке Мозель, он слушал речь фёлькиш – агитатора Рейнхольда Вулле. Ключевым событием в его жизни стал неправомочный приговор, вынесенный французским судом осенью 1922 года, который приговорил его к 500 маркам денежного штрафа и двум месяцам заключения. Гимназист теперь присоединился к сопротивлению против рейнских сепаратистов. В январе 1923 года Шерингер принял участие в нападении на типографию Гуттенберга, работавшую на сепаратистов, чем отмечено его прямое участие в активном сопротивлении французам.

После того как Шерингер принял участие в разрушении цеха ненавистной типографии Гутенберга, он должен был скрываться у родственников в Берлине. Из-за этой акции он был заочно приговорен к 10 годам принудительных работ. Вполне закономерно, что в Берлине он вступил в созданное на базе «Консула» военизированное объединение «Олимпия». Уровень его тогдашнего образования все же казался Шерингеру недостаточным, и летом в Кюстрине он поступил на курсы «Черного рейсхвера», нелегального объединения резервистов. Его командиры Бухрукер, Штеннес и Феме-Шульс преследовали все же свои цепи и 1 октября 1923 года устроили путч против ненавистной республики. Напрасно путчисты надеялись на установлении национальной военной диктатуры во главе с генералом фон Сектом. В этом путче Бухрукера принимал участие и доброволец Шерингер. Из фиаско под Кюстрином и еще в большей степени из провалившегося путча Гитлера и Людендорфа в Мюнхене он сделал вывод , что национальная революция возможна только при поддержке рейхсвера, но никак ни против него.

После сдачи экзамена на аттестат зрелости весной 1924 года Рихард Шерингер был зачислен в пятый артиллерийский полк в Ульме как кандидат на офицерский чин. Здесь он познакомился со своими товарищами Хансом Людином и Хансом Вендом. за день до принесения присяги республике весь казарменный блок по инициативе Шлагетера пел песню Эрхарда «Свастика на стальном шлеме» – что весьма показательно для антиреспубликанских настроений в армии. После длительной подготовки 1 февраля 1928 года он получил чин лейтенанта. Этому предшествовало интенсивное знакомство с фронтовым опытом и новым национализмом Эрнста Юнгера, Франца Шаувекера и Вернера Боимельбурга. Молодой офицер видел в рейхсвере не полицейские войска для подавления беспорядков, но, по его мнению, он должен был стать во главе народного подъема против Веймара и Версаля.

В январе 1929 года были установлена контакты с другими офицерами, такими как Рихтхофен (позднее ставший командиром легиона «Кондор») и Иешоннек (позднее начальник люфтваффе). По совету Рихтхофена заговорщики зафиксировали свои цели в письменном виде, чтобы создать прочную организационную структуру. Будучи доверенными людьми в воинских частях, активисты должны были подбить армию на путч против республики. После совершения национальной революции рейхсвер мыслился как основа для создания будущей народной армии. И все же недоставало широкого массового народного движения и не хватило единого лидера. Переговоры с союзом фронтовиков «Стальной шлем» окончательно закончились неудачей в июле, и Людин задействовал контакты в НСДАП. Заговорщики намеревались создать в армии сеть национал-социалистических ячеек, который в момент национал-социалистического восстания равным образом должны были нанести удар. На пути к достижению этой цели стоял официальный курс Гитлера на ведение легальной деятельности. И все же в октябре 1929 года шефу СА Пфефферу удалось получить от Гитлера зеленый свет на создание ячеек в армии. С Пфеффером сотрудничали молодые офицеры, возглавляемые Вильгельмом Вайсом, шефом отдела в редакции «Фелькишер Беобахтер» и бывшим соратником Эрнста Юнкера. Командир СА яростно выступил против курса Гитлера на ведение легальной деятельности и заявил, что он не намерен поседеть, ожидая следующего путча. В то время, как заговорщики создавали ячейки , они также хотели привлечь к национальному делу высших офицеров. Уже в декабре рейхсвер был взят под подозрение , и следственная комиссия раскрыла замыслы Шпрингера и его товарищей. Следствием была настоящая НС-истерия в рейхсвере, которая вынудила прекратить их всякую деятельность.

10 марта 1933 Людин, Шерингер и уже выполнявший обязанности лидера СА фон Кассиля Венд были арестованы. Им вменялась в вину подготовка путча. Тогдашний судебный следователь Браун после 1933 года по настоянию Геббельса был уволен из военной юстиции. Напрасно командир полка полковник Людвиг Бек ходатайствовал за своих подчиненных. В берлинской тюрьме Моабит Шерингер встретил сидевших там террористов ландфолька Герберта Волка и Клауса Хайма, последний из которых на основании своего печального опыта предупреждал его насчет «болтуна» Гитлера. Шерингер использовал время предварительного заключения, чтобы обстоятельно познакомиться с текстами национал-социалистической идеологии, такими как «Майн кампф» и прессой радикальных издательств, а также с «Капиталом» Маркса. В первый раз к нему в голову пришла идея объединить национальное и социалистическое направления борьбы. Гитлер использовал процесс по делу о государственной измене в Лейпциге, чтобы воспрепятствовать запрету своей партии при помощи пресловутого обещания продолжить деятельность только легальными средствами. Обвиняемые, напротив, хотели выступить с пропагандой идей революционного и национального социализма. Они были ничем другим, кроме как пешками на шахматной доске Гитлера и не без основания чувствовали себя обманутыми.

Процесс закончился 7 ноября, и обвиняемые были приговорены к 18 месяцам тюремного заключения. Рейхспрезидент Гинденбург отказался помиловать молодых активистов. Находясь в заключении в Голльнове, Шерингер вел жаркие дискуссии со своими товарищами по несчастью – коммунистами во главе с Альфредом Куреллой. При этом он ссылался на революционный национал-социализм и на союз с СССР. Вместе с уже ушедшими от Гитлера Отто Штрассером в заключение его навещали берлинские командиры СА, недовольные курсом Гитлера на легальную деятельность.

В феврале 1931 года Шерингер смог получить отпуск и посетил гауляйтера Геббельса. Тот обнадежил его, предложив стать журналистом «Ангрифф» или занять место секретаря. Геббельс оказался очень любезным и так представил курс НСДАП: партия останется революционной, но использовать будет только законные методы борьбы. Но при действиях республики, выходящих за рамки закона, движение все же будет отвечать соответствующе. После взятия власти транспортная сеть, энергосистема и ключевые отрасли промышленности будут национализированы. Вместе в Мюнхен, Геббельс и Шерингер совершили поездку в Мюнхен, где Шерингер столкнулся с гораздо более умеренной позицией. Лидер СА Рем не хотел вести никакой борьбы с паркетными генералами рейхсвера, но невредимыми поставить их себе на службу после захвата власти. Гитлер рассказывал сказки о преодолении классовых против Версаля. Она никогда не завоюет на свою строну массы, так как она отказалась от социалистических пунктов своей программы. Гитлер хочет спасти немецкий капитализм, а немецкие капиталисты никогда не допустят революционной освободительной войны. «Мы знаем, что все слова о национальном освобождении при сохранении капиталистической системы являются ложью… Каждой солдат, который поддерживает в своей собственной стране капиталистическую систему , борется вследствие этого против освобождения немецкого народа…Деполитизированный солдат это креатура, это безвольный инструмент в руках правящего класса». Эта статья была впоследствие издана КПГ в виде брошюры и распространена тиражом 150 тысяч экземпляров.

Летом знаменитый арестант, получивший между тем право на отлучку , встретился с Эрнстом Никишем и с Рёмером. Последний вместе с Петелем подумывал над тем, чтобы силой освободить Шерингера. Рёмер хотел через через ААК завоевать на страну народной революции военные кадры СА и «Имперского флага». Опыт послевоенного времени (1918-1923гг) в достаточной мере показал, что левые не имеют шансов без поддержки военных.

Напрасно комитет Шерингера, в который входили Фейхтвангер, Тисс и Людвиг Ренн, высказывался за его освобождение. В декабре заключенный получил новый срок:2 года и 6 месяцев тюремного заключения, которые он должен был отбывать в Билефельде. В зале суда присутствовали Киппенбергер, а также помилованные Людин и Венд. Честь Шерингера не позволила ему вести закулисные переговоры с государственной адвокатурой и доносить на своих соратников- национал-социалистов, с которыми он общался в 1929 году, таких как Пфеффер Вайе. Он скорее был признался в том, что в Ульмере собирался стать мятежником в духе броненосца «Потемкин». «Мы ожидали, что НСДАП будет готовить немецкую революцию. Но, как оказалось, НСДАП это совершенно другое , что мы думали. Мы полагали , что НСДАП это национал-социалистическая немецкая рабочая партия. Но это оказалось не так. Она выражает интересы субъективно настроенных революционных слоев, которые сейчас под давлением пугающих их обстоятельств пришли в движение и ожидают от Гитлера улучшений. Но с Гитлером эти средние слои идут не вперед к новому общественному порядку, они идут назад. Это сам Гитлер ведет их назад. Поэтому он и его партия являются реакционными и враждебными рабочим. Так как что необходимо , чтобы преодолеть существующую систему контрибуций и платежей? Необходимо дать народу свободу в социальном плане. Надо устранить частную собственность на средства производства. Крупное землевладение, акционерные общества, фабрики, предприятия горнорудной отрасли и банки, короче, все важные предприятия необходимо сделать собственностью трудящихся. Вследствие своего курса на ведение деятельности только легальными средствами НСДАП оказалась неспособной к такому перевороту, который освободил бы Германию от оков Версальского договора и господства сотрудничающей с Западом крупной буржуазии. «Так как нынешняя ситуация такова , что если мы боремся за нашу сегодняшнюю «родину», мы боремся за капитализм, за Борсига, Круппа, Скларека и т.д. И мы говорим не о диктатуре революционного меньшинства подгоняющего себе большинство, но мы говорим о действии подавляющего большинства народа, которому нечего больше терять, против исчезающего меньшинства. Только после устранения господства капиталистического меньшинства возможно национальное освобождение. Национальное освобождение может быть достигнуто только на интернациональной основе вместе с мировым пролетариатом и угнетенными народами всей земли».

В 1932 году, выступая свидетелем, на процессе о ложных показаниях касательно обещания Гитлера вести деятельность только легальными средствами, он вновь призвал СА к борьбе против реакционной национал-социалистической верхушки. Гитлер постоянно опасается революционных акций и молит о прощении, так что он ни в коем случае не нарушал своего обещания.

КПГ провела 13 апреля 1932 года митинг солидарности с Шерингером в берлинском Дворце спорта, на котором лично выступил лидер партии Тельман. Центральный комитет компартии опубликовал заявление: «Все больше все крупные революционные движения вырывают из лагеря контреволюции настоящих борцов с горячим сердцем и искренним убеждениями, которые встают ряды борющихся масс. И не в последнюю очередь из лагеря солдат и молодых офицеров. Коммунисты Германии гордятся тем, что они ведут и ускоряют процесс перехода честных активистов и бунтарей из лагеря буржуазии на сторону пролетариата ради победы революции в Германии. Рабочему классу в отличие от буржуазии чуждо классовое чванство, но ему присуще мощное и непоколебимое классовое сознание, и он приветствует с искренним восхищением каждого, кто идет подлинным путем национального освобождения , без страха перед жертвами и трудностями».

В конце 1932 года рейхсканцлер фон Шлейхер заявил, что амнистия для политических заключенных не распространяется на Шерингера. После же захвата власти национал-социалистами новые хозяева постарались ля него. Шерингеру хотели дать руководящий пост в трудовой службе или в шлезвигском СА, чей лидер Хайнес уже требовал освобождения заключенного. В сентябре 1933 года по настоянию Ханса Людина и генерала фон Райхенду Шерингер наконец получил свободу. Но тем не менее он отказался от однозначного признания нового порядка и вернулся как сельский хозяин в Дюррнхоф возле Кёшинга в северной Баварии. В статьях для подпольной коммунистических прессы он, живя в пограничном районе, призывал ко второй революции. Из СССР его приглашали в эмиграцию в Москву, но в глазах Шерингера вопрос о революции в Германии играл решающее значение.

Чтобы осветить те мотивы, которые двигали «национал-коммунистическое» сопротивлением, следует процитировать из воззвания союза коммунистической молодежи: «Трудовая гитлеровская молодежь, молодые рабочие, состоящие в СА, в трудовой службе, в НСБО! Вы должны маршировать, исполненные «священного восхищения новой Германией». Государство сделало из вас источник рекрутов. Милитаризация и трудовая служба, милитаризация в СА, военно-прикладные виды спорта на предприятиях и в школах – все это принес Третий Рейх Гитлера и компании. Гитлер и Геринг умоляют Версаль о пощаде. Культивируется ненависть к СССР. И это наше национальное возражение? Родина, ради которой они превращают вас в рекрутов для будущего истребления народов, остается, испытывая муки голода, родиной банкиров и юнкеров, социальной тюрьмой, в которой заключена нация, родиной крупнейших капиталистических дельцов. Но мы, трудовая молодежь Германии, хотим знать, ради чего мы должны изучать военное дело и выступать в поход против Версаля. Мы хотим использовать всю нашу силу, наше воодушевление, чтобы построить страну, в которой бы настал конец социальному рабству. Где же выход из катастрофы, куда и как нам двигаться? Долой позорный Версальский договор! Это также является нашим лозунгом. Но лозунг «Долой Версаль!» это означает разобраться с врагом в своей собственной стране. Если мы боремся за Германию, то она должна быть нашей родиной, и фабрики должны принадлежать нам…» Лидер партии Эрнст Тельман сформулировал это подобным образом на нелегальном заседании ЦК в феврале 1933 года: «Мы должны продемонстрировать массам нашу программу как программу единственного выхода из бедности, нужды и угнетения, как программу социального и национального освобождения немецкого народа. Мы должны показать им, что мы являемся партией, которая через освобождение рабочего класса осуществит объединение нации, борясь с капиталистической системой вплоть до её уничтожения».

В 1934 году Шерингер принял деятельное участие в попытке организовать социалистическую оппозицию вне и внутри НСДАП. Образовывался единый национал-коммунистический фронт, начиная от левых национал-социалистов графа Ревентлова или Людина через кружок Никиша «Сопротивление» и группу Харро Шульце-Бойзена и Эрнста фон Заломона вплодь до ААК. В ходе этих попыток дело дошло до личной встречи с Эрнстом Юнгером в Госларе, которая переросла в дружбу на всю жизнь. За встречей на французской территории с ренегатами СА Штегманном и людьми Никиша Трёгером и Дрекселем («В организационном отношении кружки сопротивления были самым сильным, что после разгрома вновь созданных коммунистических ячеек вообще имелось в наличии») последовал первый арест при обычной проверке, когда Шерингер смотрел в кинотеатре фильм «Ханс Вестмар».

В мае 1934 года непокорный национал-коммунист, который только что женился на своей подруге Марианне, вместе со специалистом по экономическому планированию Мейером принял участие в курсах руководства СА в Виллингене. Там присутствовали все явные лидеры группы Людина «Зюд-Вест», и они не были шокированы тем, что гости обходились при приветствии без возгласов «Хайль Гитлер». Когда Гитлер стал готовить уничтожение Рема и СА, Шерингер предсказывал Людину, что следующий удар будет по рейхсверу. Он открыто выступил за Вторую Революцию и объявил о демонстративном выступлении в Штутгарте 30 июня. Шерингер также должен быть там, но демонстрация была отменена из-за роковой конференции лидеров на Бад Висзее.

Устроенная Гитлером резня в СА обрекла планы мятежа на крушение. Шерингер, также приглашенный на Бад Висзее, избежал смерти только потому, что он был арестован как подозреваемый службой безопасности рейхсвера. И тем не менее остался в Германии, что революцию должны совершить внутренние силы, а не эмигрантские клики. Вскоре вновь были установлены контакты с Ремером и Киппенбергером. Людин продолжал играть свою двоичную игру и склонил все же Шерингера к созданию национал-революционных групп из эмигрантов в Швейцарии, чтобы оттуда распространить Вторую Революцию на рейх. Впоследствии контакты с эмигрантами-коммунистами прервались.

Летом 1935 года он предпринял круговую поездку, чтобы соорганизовать расколотое национал-революционное сопротивление. К несломленным Шерингер наряду с Никишем, Дрекселем и Ремером относил также Эрнста Юнгера. После разгрома группы Никиша в феврале 1937 года теперешний владелец наследственного крестьянского двора установил контакты с сестрами Шолль, которые благодаря нему испытали влияние социалистических идей дополнительно к исповедуемым им идеалам молодежи «бюндиш». Провал Никиша привел к тому, что в марте 1938 года он пришел к заключению, что только в случае возникновения тяжелого внешнеполитического кризиса возможно будет нанести решительный удар по диктатуре нацистов. Во время процесса Никиша, Шерингер освободил Дрекселя и Трегера от обвинения в контактах с ААК. После нового ареста вследствие доноса провокатора и допросов в рамках расследования деятельности сопротивления в августе 1939 года произошла перемена в связи с заключением договора между Гитлером и Сталиным.

Шерингер приветствовал заключение договора с Советским Союзом, благодаря которому старая мечта стала реальностью. Оба государства должны были выступить в поход против капитализма, Версаля и национального угнетения. Члены образовавшегося вокруг него в Ингольштадте кружка из коммунистов и старых членов ААК решили поступить на службу в вермахт. Без военных невозможна была никакая революция против Гилера, кроме того, хотелось получить в руки оружие. В сентябре 1939 года лейтенант Шерингер поступил на службу в артиллерийский полк 78-й пехотной дивизии. Командиром его батареи был, кстати, его старый товарищ Ганс Людин. Оба были рады тому, что снова они в «одной куче». Весной 1940 года Шерингер верил в победу Германии над капиталистическим Западом. Товарищи порицали его воинственный настрой, все же подозрительно быстро оказался он в боевой дивизии, а не в тылу. После французской компании, которую дивизия пережила в качестве соединения резерва, Шерингер выполнял функции уполномоченного по сельхозпоставкам и упорядочивал сельскохозяйственные отношения на своем участие.

Между тем произведенный обер-лейтенанты и ставший командиром батареи (Людин был отправлен в Словакию в качестве посла), Шерингер испытал глубокое потрясение, когда его дивизия весной 1941 года была направлена на восток и там поделала путь до ворот Москвы. Восточная компания казалась ему войной, направленной против национальных интересов немецкого народа. Он пережил тяжелый внутренний конфликт между верностью воинскому долгу и прокоммунистической ориентацией на Восток. Чувство товарищества и следование традициям делало дистанцирование тяжелым. С твердым осознанием, что поражение под Москвой является началом конца Гитлера, Шерингер выбил для себя в конце года «сельскохозяйственный отпуск». Ему разрешили это, так как, он как владелец наследственного двора должен был содержать шесть детей и два двора. Деятельность кружка в Ингольштадте была продолжена, чтобы внутри страны нанести удар по Гитлеру, пока для Германии не было слишком поздно. В 1943 году в связи с делом «Белой Розы» последовал новый арест, но уже вскоре после этого Шерингер работал как член жюри на профессиональных соревнованиях рейха. После новой командировки на фронт во время наступления в Арденнах группа Шерингера весной 1945 года установила контакты с военными в Ландсберге и Аусбурге. Здесь вокруг генерала танковых войск Фена образовалась группа сопротивления, которая хотела воспрепятствовать тому, что Гитлер после Европы еще и немецкий народ толкает в пропасть. Вооруженная борьба армии против господства нацистов должна была привлечь народные массы, и для этой цели кружок в Ингольштадте создал боевую группу, к которой присоединились также дезертиры вермахта. Но восстания все же не произошло – измученный народ хотел только поднимать белые флаги, и внезапное появление боеспособных частей дивизии СС «Викинг» и «Нибелунги» вынудило Шерингера скрываться в лесах. После того как сопротивление захватило власть в Кёшинге , он был взят в плен американцами и прошел через лагеря в Лагенценне и на Рейнвизене, где свирепствовал голод, пока его не отправили во французский Аттиши. Только в сентябре он получил свободу.

В октябре 1945 года американцы воспрепятствовали тому, чтобы Шерингер получил должность государственного секретаря в министерстве сельского хозяйства Баварии. Пи этом они указывали на его участие в активном сопротивлении в 1922-23 годах и заявили, что он является бывшим членом НСДАП. В следующем году он безуспешно баллотировался в ландтаг от КПГ, чтобы впоследствии посвятить себя коммунальной политике. План Маршалла нынешний член компартии вполне справедливо обозначил как американское средство создать витрину для Восточной Европы, чтобы подчинить ее своему влиянию. Экономическое чудо раскололо немецкий рабочий класс, и благодаря росту потребления —- капиталистической эксплуатации более не было таким чувствительным для рабочих.

В конце 1949 года Шерингер принял участие в работе Всегерманского рабочего совещания о сельскому и лесному хозяйству, которое добивалось проведения общегерманской аграрной политики. Здесь он стал сотрудничать с Клаусом Хаймом и Куртом Фивегом, генеральным секретарем организации сельскохозяйственной помощи из ГДР. В Германии Аденауэра каждый немец, который выступал за политику национального нейтралитета, рассматривался как враг государства. Соответственно в 1954 году последовал арест Шерингера, так как он принимал участие в программе воссоединения 1952 года. Затем последовал процесс по запрету рабочего совещания в Верховном федеральном суде. Судьи затягивали процесс, ожидая запрета КПГ. В 1955 году Шерингер агитировал против перевооружения и организовал сопротивление крестьян против создания военных баз НАТО. Своей партии он рекомендовал ограничиться оказанием помощи в повседневной жизни, чтобы преодолеть недоверие населения, разжигаемое западными буржуазными средствами массовой информации. Напрасно Шерингер пытался, используя свою дружбу с Эрнстом фон Заломоном и Эрнстом Юнгером, вытащить последнего из политического резерва, свести с Людвигом Ренном и привлечь к подписанию протестного заявления против запрета КПГ.

В июле 1956 года Шерингер был приговорен к двум годам заключения, так как он выступал за воссоединение Германии. И все же он был освобожден от отбывания наказания из-за сердечного заболевания. Эрнст фон Заломон, также принимавший участие в движении за национальный нейтралитет, советовал ему: «Шерингер, оставайтесь в тюрьме. Важнее, что общественность видит, как умудренный опытом человек из-за такой ерунды сидит в тюрьме, чем идти на что-либо ради свободы, которую мы давно потеряли». За путешествием в Советский Союз , как раз находящийся в периоде «оттепели» десталинизации, в апреле 1958 года последовало условное осуждение на четыре года. В 1958 году коммунист опубликовал в издательстве «Ровольт» свою автобиографию, предисловие к которой написал фон Заломон.

Несмотря на все репрессии, Шерингер, выступая как коммунальный политик, добивался успехов и заседал постоянно в общинном совете. А далее он превратился в эксперта по сельскохозяйственным вопросам у западногерманских коммунистов. Еще раз он обратил на себя внимание в феврале 1967 года, когда с несколькими товарищами образовал инициативную группу для новой регистрации КПГ. Конечным результатом этих усилий было произошедшее год спустя образование ГКП, в котором Шерингер стал почетным председателем. В начале 80-х этот неудобный почетный вызвал скандал, когда он дал национал-революционному журналу «Вир зельбст» интервью о своей националистической интерпретации коммунизма. В августе 1892 года во время присуждения премии Гете города Франкфурта Эрнсту Юнгеру он пытался привлечь того к антинатовскому движению: «Если техника разрушения грозит уничтожить образ солдата, то солдат должен выступить, чтобы уничтожить технику разрушения. Только так можно защитить Родину, только так можно расчистить путь будущим поколениям в новое тысячелетие. Наши товарищи, генерал Бастиан, полковник Вебер, подполковник Мехтершаймер и многие другие солдаты поняли это… Товарищ Юнгер! Присоединяйтесь к нам. Призовите к штурму арсенала разрушения».

Несмотря на холодный дистанцированный отказ Юнгера, отношения с ним сохранялись вплоть до смерти Шерингера в марте 1986 года. Эрнст Юнгер попросил возложить на его могилу от себя венок с надписью «Старому другу».

Рихард Шапке, пер. с немецкого Игнатьева Андрея

Для начала партизанской войны (для начала, о «победе» пока говорить не будем) необходимо три вещи:
1) Собственно люди, которые станут партизанами.
2) Хотя бы умеренное сочувствие остальной массы населения
3) Первоначальная материальная база
Есть ли всё это на территории, называемой ныне Российской Федерацией? Давайте, посмотрим.

Итак, собственно будущие партизаны. Это отчаявшиеся люди. Т.е. те, кто устал бояться, терпеть и утираться. И одновременно устал делать вид, что можно еще как-то жить дальше в прежнем режиме, мол остаются ещё какие-то реальные перспективы и цели для «нормальной», «обычной» жизни здесь и сейчас.

А ведь таких людей в России уже немало. Индивидуальные и коллективные унижения последних десятилетий упорно делают своё дело – здесь можно вспомнить всё, от казалось бы умозрительной потери имперского статуса до ежечасно наблюдаемого обывателем разгула олигархического веселья, этнического криминала и чиновничье-ментовского беспредела.

И какие перспективы остаются у человека в этой жизни? В 90-е годы ещё был распространён призрак личного материального успеха, сейчас он так скукожился, что уже любой инфантил понимает – в сложившейся системе не быть ему не то что «абрамовичем», но даже сыном начальника ГУВД не быть… По состоянию на 2010 год никакие заманухи уже не катят – от «вставания России с колен» до «ипотеки» – всё либо гавно, либо лажа, либо развод лохов.

СМИ выливают на голову такое количество золочёного гламура, что становится понятно – жить нужно именно и только так, с куршавелями, бентлями и моделями, ну или хотя бы чуть-чуть «попроще» – при этом многим уже кристально ясно, что даже уровень московского «мидл класса» для них недостижим. Крепостным крестьянам было проще, хотя бы потому, что им не приходилось мысленно примерять на себя уровень жизни бар.

При таких раскладах человек неизбежно чувствует – даже если и не понимает отчётливо – что всю дальнейшую жизнь он обречён жить униженно и неполноценно по сравнению с действующими «хозяевами жизни». Верхушку «хозяев» он постоянно видит в мерцании телевизора, а низы «хозяев», от ментов до кавказских спекулянтов, задевают его едва ли не ежедневно. И никакая «нормальная» жизнь человека от этого чувства унижения не избавит – ходить на «нормальную» работу, любить или воспитывать детей – всё пройдёт в этом чувстве перманентной неполноценности и унижения. Неполноценности и унижения на всех уровнях бытия – от «геополитического» до самого личного и интимного.

Большинство с этим чувством перманентного унижения примиряет страх – от страха ментов и «бандитов» до страха просто изменить привычную набившую оскомину рутину «жизни». Но здесь, уже в силу статистики, некоторый процент просто устанет, уже устаёт бояться. К такой «усталости» могут подтолкнуть как личные особенности (от темперамента борца до политических вкусов «экстремиста»), так и резкие события индивидуальной жизни (унизили чиновники, обидели «чурки», избили менты и т.п.)

Вот таких людей, потерявших страх и надежду, в современной России уже достаточно. Это очевидность и данность наших дней.

Но таких потенциальных «партизан» конечно же меньшинство. На индивидуальном уровне они появляются даже в самых благополучных обществах. В неблагополучных – как в России – их заметно больше. Но сами по себе они не представляют для системы и хозяев жизни глобальной опасности. Они становятся таковыми только при, пусть пассивном и робком, но сочувствии большинства или хотя бы значительного сегмента общества. Без такого сочувствия, такой «поддержки масс», они – «партизаны» – лишь досадные мелкие неприятности для хозяев жизни.

Есть ли такое пассивное сочувствие в России сейчас? Есть. О перманентном унижении и лишении большинства смысла и достойных перспектив жизни уже упомянуто ранее. Но оно конвертируется в «сочувствие» к партизанам при условии, что большинство общества осознаёт сложившееся положение не только как «неудобное», «плохое», унизительное, но как противоречащее справедливости и фундаментальным основам бытия, «нелегитимное»…

Когда крепостных пороли на конюшне, они считали это плохим, но вполне «легитимным» явлением, которое освящал «царь, бог и воинский начальник». Таким «воинским начальником» был тиран и вождь Сталин, таким для многих десять лет назад показался Путин. Но к исходу первого десятилетия XXI века в России легитимность существующего положения вещей стала подобна нано-технологиям – вроде где-то в мире такое и возможно, но точно не у наших чубайсов…

Сейчас большинство населения воспринимает существующий здесь «строй» – этот то ли «капитализм», то ли новый феодализм, от путинских олигархов сверху до ментов внизу – как нечто абсолютно чужое, крайне неприятное и явно враждебное. При этом большинство уже чувствует, пусть неуверенно, что вся эта кодла ведёт страну, её народ, всех нас к какому-то неизбежному, но неумолимому пиздецу. Этот «большой пиздец» – когда рухнет всё, что ещё не разворовали – просвечивает сквозь плешь Путина, яхты Абрамовича и серые ряды ментовских туш на Триумфальной площади Москвы, его призрак бродит во Владивостоке и Междуреченске…

В 90-е годы разномастные патриотические газеты любили называть власть оккупационной. Но если быть честным, то такое отношение к власти тогда совсем не было повсеместным. Сейчас существующий режим никто оккупационным не называет, но под казённые вопли о патриотизме, привычным становится именно такое восприятие «режима».

Оккупанты, как известно, частенько убивают аборигенов на оккупированных территориях. Так вот в наши дни у общества в России буквально рябит в глазах от сообщений, как захватившие власть оккупанты убивают людей – будь то оккупанты с чеченскими бородами, оккупанты в чиновничьих иномарках с мигалками или оккупанты в форме сотрудников МВД РФ.

А когда неизвестные «народные мстители» или просто лихие люди где-то там мочат оккупантов, это, как известно из истории, не вызывает у обывателя сильного отторжения. Наиболее близкими и удобными для такого мочилова «оккупантами» в РФ являются именно менты. Насилие сверху давно стало привычным, постепенно общество привыкает и к насилию снизу…

Благожелательную реакцию заметной части общества на вооруженное выступление против оккупантов продемонстрировали последние события в Приморье, в Уссурийске, этом старинном партизанском крае, где стараниями нынешних хозяев жизни всё ярче блестят улыбки наших добрых-добрых китайских соседей…

А что думали эти ребятишки в Кремле и прочих куршавелях – можно увлечённо загонять Россию в положение латиноамериканской страны образца прошлого века и не получить обязательное для такой страны приложение, как партизанская герилья? Нет, основные законы мироздания неумолимы и универсальны, даже если «банановая республика» экспортирует не бананы, а нефть и газ.

Кто-то может поморщиться – ну какие мол там были партизаны, просто бандиты-отморозки то ли со «свастиками», то ли с «аллахакбаром»… Для таких уёбищных интеллектуалов уже очень давно всё сказал известный спец по партизанской войне товарищ Мао Цзэдун: «Революция – не ужин при свечах, не литературный вечер, не рисование и не вышивание. Она совершается без вежливости и изысканности. Это акт насилия».

И такой акт насилия бывает красивым и эстетичным только в кино, снятом в жанре альтернативной истории или лёгкого порно (вот где хорошо смотрелись бы все сотрудницы пресс-службы МВД РФ). Реальность же куда грубее и гаже, обычно весьма некрасива и не может понравиться политическим и прочим эстетам всех мастей. «У убитых милиционеров были дети…» – ага, а у повешенных советскими партизанами полицаев детей было ещё больше, семьи тогда вообще были более многодетными…
Сильно подозреваю, что начинающаяся партизанская война «без вежливости и изысканности» не понравится ни «коммунистам», ни «патриотам», ни «либералам». Оккупантам и коллаборационистам тем более, но с ними в военных условиях и говорить то не о чем и незачем. А вот с остальными поговорить пока стоит.

В существующих условиях партизанская война в современной России будет неизбежно идти под националистическими или нигилистическими лозунгами и вести её будут люди, далекие от интеллектуальной «изысканности». Так что многочисленным любителям политик, конспирологий и идеологий еще не раз придётся поморщиться. Ну да у них это всегда хорошо получается, благо стреляют еще не у ближайшего ларька и крем от морщин пока не в дефиците.

Вот здесь и пришло время поговорить о неполиткорректной и не слишком красивой партизанской базе. В сугубо материальном смысле для войны нужны оружие и деньги. И то и другое партизанам приходится искать «на земле».

В современной России по земле бродит как минимум пара миллионов вооруженных ментов, солдат-срочников, разнообразных «силовиков», вплоть до климактеричных разведёнок, именуемых «федеральными судьями», которые «по закону» имеют право на огнестрельное оружие в отличие от прочих терпил, именуемых гражданами РФ. Одним словом, по России у самой земли (уже не говоря о разворовываемых складах и прочем «криминальном» оружии) бродит внушительное количество доступных стволов в потных ладошках не самых боеспособных граждан. И эти граждане с взопревшими ладошками очень хотят жить, в отличие от партизан, которые «жить» уже не хотят.

Поэтому результаты первоначальной борьбы за оружие вполне очевидны, хотя и выглядят совсем не эстетично. Действительно, мочить промышляющего мелким взяточничеством на дороге сотрудника ППС/ДПС дабы завладеть его старым АКСУ – это не красиво. Но как говорится – a la guerre comma a la guerre…

Теперь о деньгах, без которых, как завещал Наполеон, воевать совершенно невозможно. В современной России подходящие для «самофинансирования» партизанской войны деньги рассыпаны по всей стране у земли точно так же как и стрелковое оружие. Отбросим политкорректность – это имущество многочисленных и повсеместных кавказских спекулянтов. Кассы их ларьков и лотков для начинающих партизан куда доступней банковских сейфов. А экспроприация кавказских «приятелей» у большинства местного населения не вызовет недовольства. Некоторые эстеты от политики тут опять поморщатся (здесь надо бы вставить рекламу крема от морщин). Но положа руку на сердце, даже для людей далеких от ксенофобии ситуация с этническими торгово-криминальными группировками в современной России всё более напоминает национальное угнетение коренного населения, прежде всего славянского.

Таким образом, современные партизаны, люди отчаяния и воли, для обеспечения своей деятельности – «восстания против тирании и угнетения» в формулировках Генассамблеи ООН – будут убивать не только охраняющих закон и порядок садистов в ментовской форме, но и мирных кавказских спекулянтов.

Именно так и родятся первые группки партизан. Условия и причины их появления бегло описаны выше.
Против партизанского «отряда» из нескольких человек, как показывает практика, власть будет бросать тысячи. На первый взгляд ситуация безнадёжна. Но только на первый. Эти коррумпированные толпы «сотрудников» будут бестолково носиться по городам и весям, еще более раздражая населения. О том, как плохо и невыгодно для власти проводить против партизан крупные «войсковые» операции хорошо писали еще в 20-е годы прошлого века Тухачевский и Эйдеман, уж они то были профессионалами и практиками не чета евсюковым и нургалиевым…

«Сотрудники» могут бить, убивать и пытать, но вот помирать за дело кошельков путинской олигархии они явно немотивированны. И никакие большие деньги тут кардинально не помогут, а никакой иной мотивировки в современной РФ у ментов нет и уже не будет. Поэтому оперативники из сталинского МГБ могли поодиночке ходить брать «лесных братьев», а современные чины из МВД и ВВ не приближаются к квартире, где засело трое автоматчиков, без бронетехники.

Конечно, на практике у ментов будет присутствовать такой «идейный» мотив, как личный страх и личная месть. Но вот такие «правоохранители» будут своими действиями, понятно какими, порождать новых партизан просто в геометрической прогрессии.
Из тех «силовиков» РФ, прежде всего военных, кто имеет опыт антипартизанской борьбы с чеченскими бандитами, отнюдь не все будут гореть желанием бороться с русскими партизанами в русских областях. Кто-то из военных и будет отрабатывать бабки, большинство будет делать вид что работает, а кто-то и задумается над тем в какую сторону тут надо стрелять…

И вот в одно «прекрасное» лето по некогда великой стране забегает несколько десятков вооруженных групп партизан, всего по несколько человек в каждой группе. От Приморья до Ставрополья, разбросанные по стране и связанные между собой только отдельными лозунгами и примером, распространяемым народной молвой в интернете. Забегают в отличие от предков не только по лесам, но и в зарослях серых коробок многоквартирных домов. За каждой такой изредка постреливающей группой власти придется бросать тысячи «сотрудников». А здесь еще обрушится очередная шахта или плотина, очередные и неизбежные при этой власти пикалёво и междуреченски… Кстати, как думаете, что будет из симбиоза «междуреченска» и «уссурийских партизан»? Будет типичное народное восстание, как его описывают в учебнике истории. Стеньки Разины и Емельки Пугачёвы с потёртыми калашниковыми и дешёвыми мобилами.

Устранить причины таких явлений власть не может (иначе ей придётся начать с устранения самой себя). Поэтому власть будет упорно и топорно их подавлять. Бунтующий народ будут бить и покупать мелкими подачками, стреляющих партизан будут загонять и неизбежно убивать. Но без устранения причин эти явления необратимы, и по прошествии ряда лет на всех бунтовщиков и партизан ресурсов и времени просто не хватит. Отдельные партизанские группы выживут, наберутся опыта, распространят влияние на целые районы, где вроде бы будет власть государства «РФ», а на деле – власть партизан. Вот так в XXI веке классическая партизанская война в стиле Мао и Че станет реальностью для нашей страны.

И вот настанет 2014 год… Олимпиаду в Сочи придется проводить при помощи фронтовой операции, куда стянут значительную часть ментов и внутренние войска со всей России. А тут еще и кавказская проблема, где неизвестно (или наоборот известно) кто страшнее – ваххабиты в «зелёнке» или прожорливые кадыровские гвардейцы… И группки русских партизан по областям России, некоторые уже с ресурсами и опытом. И неизбежные, всё более озлобленные «междуреченски», на которые уже не хватает ОМОНа. И всякие «несогласные» в столице и крупных городах, где тоже уже напряжёнка с ментами.
А может это будет в нашем веке не 14-й, а 17-й год… Факт, что будет. Ибо уже закономерно и оттого неизбежно.

Денис Давыдов

Кто мы – чего мы хотим

Вы находитесь в процессе поиска?
Вас раздражают «Фа» и «Антифа»?
Не возлагаете никаких надежд на капитализм?

Тогда мы похожи!

Мы находимся в состоянии поиска, причем поиска нового пути, для того чтобы уйти от начинающегося глобального кризиса и его воздействий, проявляющимся в 21 веке. Новый путь должен преодолеть всю несправедливость капиталистического государства. Нынешние и уже давно известные политические лагеря не в состоянии предложить нам ничего подходящего, это касается, как политических центристов, так и «правых» с «левыми». Все они выступают за запреты высказываться и мыслить тем или иным образом, пропагандируя иерархию, подчинение и насилие. При этом все они всего лишь копируют конструкции, которые критикуются ими же в настоящий момент. Тот, кто не соглашается играть по общепринятым правилам, должен считаться с последствиями, самыми безобидными из которых, являются общественная изоляция и отчуждение. «Правые» и «левые» спасители мира вскоре очень быстро снимают первичную маску и демонстрируют свой истинный облик. Не удивительно, что множество молодых людей более не желают ничего слышать о политике, а что касается радикальных политических течений, то они вообще скатились до уровня небольших субкультурных групп с неопределенными взглядами.

По ту сторону от «левых» и «правых»

К этим «частным» причинам добавились также естественные и политические мотивы. Реально существующий капитализм привел к экономическому упадку. Для того, чтобы это понять достаточно взглянуть в телевизор или газету. Капитализм выступает за: уничтожение окружающей среды; войну; эксплуатацию и бесправие; за жизнь в отсутствии, каких бы то ни было перспектив; бесчеловечное общество и существование касты «рабов заработной платы», полностью соответствующих капиталистическим интересам. Благосостояние людей и окружающего мира его не заботит вовсе, лишь прибыль и власть государств и концернов – вот единственная сфера его интересов. Исходя из этого понимания, мы рассматриваем в качестве своих главных врагов: капиталистическое государство, а также его экономическое и общественное устройство. Истинную альтернативу всему этому ищут же не там где следует: антинациональные «левые» цепляются, подобно капиталистическим глобалистам, за космополитические мечты. Радикальные «правые» опять же держаться за капиталистическое устройство, в лучшем случае признавая пару социальных и экономических реформ или вообще теряются в реакционном беспределе, состоящем из милитаризма, НС-ностальгии или неопределенных расовых теорий.

Мы же находимся по ту сторону правил политической игры, в стороне от классических «правых» и «левых», прибывая в поиске нового пути. Этот поиск происходит под лозунгом социалистической нации.

Социалистическая нация

Нация или социализм? На первый взгляд это звучит как некая ошибочная связь, или отдает мрачным прошлым «Третьего Рейха». Мы же считаем совершенно иначе. Даже Карл Маркс, Ленин и Роза Люксембург признавали существование различных народов. Не народы ведут войны и подчиняют другие нации, а господствующий класс политиков, милитаристов и боссов экономики, именно они несут за все это ответственность.

Наш национализм мы рассматриваем прогрессивным образом: он направлен как против немецкого так и интернационального капитализма, социальной несправедливости и нынешнего общественного устройства Германии, а также против тенденции, при которых народ становится бесправным. В сопротивлении и в классовой борьбе против нынешнего порядка и в конечном итоге в его преодолении, из народного движение возникнет социалистическая нация. Если обратить внимание на освободительную борьбу «левых» движений в странах «третьего мира», то можно сразу заметить что национализм нельзя автоматически отнести к чему-то «буржуазному», «правому» или «консервативному». Напротив, он служит политическому и общественному освобождению. К примеру, в Латинской Америке, стране Басков или Северной Ирландии, национализм имеет откровенно левое, прогрессивное обличие. Там народ стал носителем антикапиталистического сопротивления – почему же нечто подобное не возможно и для Германии? Подобным образом произошло множество современных национальных государств, главным образом берущих свое начало из революционных процессов или возникших в результате распада мульти-национальных государств и монархий или же появившихся после освобождения бывших колоний.

В лице социалистического национального государства мы видим конкретную лево-национальную альтернативу капиталистической глобализации с ее извечными и будоражащими общественность финансовыми кризисами. Наше представление о национализме является строго антиимпериалистическим, антикапиталистическим и анти-буржуазным.

При этом мы испытываем большую склонность к дружбе между народами и поддерживаем международную солидарность. Следовательно, мы готовы к культурному обмену и сотрудничеству между народами и поддерживаем их в борьбе против всех видов угнетения.

Господство народа в экономике и политике – вся власть Cоветам!

«Народ» – для нас является широкой массой населения, среди которых: зависимые от своего заработка, трудящиеся на мало-оплачиваемых работах, школьники и студенты, безработные, загнанные за пределы общества. Даже в Конституции закреплено, что «вся государственная власть исходит от народа». Однако в этом государстве это далеко не так. Партии, купающийся в довольствии государственный класс, крючкотворы и бюрократы удерживают политику в своих руках, превратив ее в магазин с самообслуживанием. Все это не имеет ничего общего с демократией.

Всему этому мы противопоставляем другую концепцию: система советов, базирующаяся на демократии. Люди организуются в некие общественные форумы и коммунальные советы, каждый в своей жизненной сфере, к примеру: у себя на заводе, в школах и университетах, по месту жительства. При этом они сами непосредственно разрешают касающееся их самих вопросы. Они избирают своих представителей – народных уполномоченных. В отличии от буржуазной «демократии», где депутаты являются колесиками партийной машинерии и парламента, народные уполномоченные ответственны за выполнение указаний своих избирателей и могут быть в любой момент отозваны и лишены своих полномочий. Соответственно, возможность осуществления политического контроля избирателями гораздо выше по сравнению с буржуазным парламентаризмом, при котором лишенных слова избирателей, подобно домашней скотине каждые четыре-пять лет призывают к избирательным урнам. Коммунальным советам подчинены Советы, стоящие на региональном уровне, а также Национальный совет. Таким образом, система Советов переворачивает сверху вниз пирамиду власти, свойственную для «Демократии» при которой власть исходит сверху вниз, вопреки чему при Системе Советов власть проистекает «снизу». Кроме этого, в эту же систему включены прямые выборы правительства, а также всенародный референдум, проведение которого возможно на всех уровнях. Эта ориентация оказывает также воздействие на наши представления о социализме. В бывшем Восточном блоке, а также в Китае, частный капиталист был заменен государством, ставшем владельцем средств производства. Однако в своей основе ничего не изменилось, т.к. эксплуатация масс по-прежнему продолжалась, находится в руках одной малой касты. Поэтому мы выступаем не только за национализацию предприятий, но и за их перевод в собственность занятых на них трудящихся, иными словами мы выступаем за их социализацию. Согласно ныне имеющимся у нас актуальным данным, в собственности населения находится всего лишь четыре процента всех средств производства, в процессе распределения материальных благ, данная тенденция выглядит аналогично. Таким образом, мы не должны видеть в социализации некое преступление, напротив она является ничем иным, как актом социальной справедливости.

Сеть социалистической нации

Для того чтобы не зачахнуть в этой борьбе поодиночке или же из чистого нежелания далее прозябать в старых политических структурах, мы соединились в Сети социалистической нации. При этом мы рассматриваем себя ни как закрытое образование, а как группу соратников, сплоченных едиными интересами. Для нас не имеет значения, откуда к нам приходят наши соратники – всегда добро пожаловать. С целью проведения собраний и обсуждений была создана региональная группа. Разным темпераментам и талантам предоставляется полное пространство для их развития. Наша Сеть предоставляет место для теории, политических дискуссий, дает возможность участия в демонстрациях, а также пропагандистских мероприятиях.

Площадь общения в Сети далеко не маленькая, т.к. через определенные промежутки времени происходят местные и региональные собрания, а один раз в году происходит встреча, в которой принимают участие представители Сети из федеральных земель. Дискуссии и принятие решений протекают на принципах равноправия и на демократическом базисе – мы не нуждаемся в руководителях, политбюро и шеф- идеологах.

Сеть социалистической нации совершенно независима от других политических структур и сама финансирует себя и своих активистов. Именно поэтому важно, чтобы каждый в отдельности, исходя из своих предпочтений, активно вносил свою лепту в общее дело: делал наброски для печатных шаблонов и наклеек, распространял листовки, проводил пропаганду в кругу своих знакомств и в Интернете, писал тексты и отчеты об акциях, собирал пожертвования…

Привести народ в движение!

Германия вновь должна стать креативной нацией, созидающей культуру. Для этого необходимо возродить свободное немецкое культурное наследие, воспроизводя аутентичную культуру во всем ее разнообразии. Вновь должны быть найдены и заново сформулированы такие гуманистические ценности как толерантность, готовность к взаимопомощи, солидарность, самоуважение и мужество. С помощью возрожденной культуры станет успешным противопоставлением нынешнему эгоистичному капиталистическому обществу, от которого, наконец, удастся уйти, создав новое солидарное сообщество!

Все это в какой-то мере имеет значение для каждого – так давайте включаться в дело!

Пояснения:

Народ: народы – это исторически взращенные культурные сообщества. При этом под понятием культура имеется ввиду жизненная связующая, состоящая из этики, творческой силы, изобретательского потенциала и смысла, которые развивали и использовали люди в процессе своего жизненного сосуществования. Понятие народ не должно сокращаться до неких биологических критериев, поэтому мы строго отметаем в сторону антисемитизм и расизм. Тоже касается и шовинизма с присущим ему превозношением факта принадлежности к тому или иному народу, что однозначно выливается в войну или уничтожение целых народов. Принадлежность к одному народу ни в коем случае не означает автоматический расистский подтекст и ощущение своего превосходства по отношению к другим или «врожденную враждебность». Только тот, кто по-настоящему проникся и осознал свою идентичность, также сможет понять и уважать корни других народов.

Класс: под классом понимается положение, которое занимает индивидуум внутри производительного процесса. Если задание индивидуума состоит в том, чтобы принимать на работу наемных работников с целью увеличения прибыли, то он принадлежит к классу капиталистов. Если индивид работает на службе капитала и получает за это заработную плату или же он самостоятельно занятый (к примеру, ремесленник), то он принадлежит к классу трудящихся. Вместе с упразднением экономики, основанной на идеи «получения прибыли», капиталистический класс утратит свою легитимность и капитализм будет повержен. Результатом станет бесклассовое общество, которое неразрывно связано с виденьем социалистической нации.

Нация: нация – это территория расселения народа. Способ рассмотрения своей нации всегда тесно связан с сопоставлением своей жизни, а также своего социального положения (класс). Воздействие национальной культуры непосредственно связано с историческим сознанием народа, степенью его научно-технического развития и соответствующей общественной системой (к примеру, буржуазное общество). Отсюда можно вывести качественное различие между буржуазной и социалистической нацией.

Капитализм: при капитализме крохотно-малая часть населения присваивает себе произведенную массами прибавочную стоимость. Это означает, что продукция служит цели максимализации прибыли, а не удовлетворению потребностей. Человек вынужден продавать свою рабочую сила по ранее продиктованным для него условиям, в определенной мере теряя личную свободу. Огромному большинству неимущих и зависящих от своего заработка людей противостоит малая клика господствующей и экономической элиты. В период развитого капитализма государство и экономические интересы сливаются воедино, а политика подчиняется интересам капиталистов.

Социализм: перевод предприятий в собственность населения. Иными словами, реорганизация экономического устройства посредствам преодоления капиталистических отношений, основанных на собственности, зависимости и эксплуатации. В противопоставление нацеленной на рост и получение прибыли капиталистической экономике, социалистическое устройство ориентированно на сотрудничество, общность, справедливость и покрытие потребностей населения. Попросту говоря, социализм можно объявить демократической экономикой, направленной на покрытие потребностей.

Третий фронт: третий путь между реально существующим капитализмом и рухнувшим Восточным блоком с его социализмом. В ГДР или СССР частная собственность на предприятия была передана в государственное владение. Этого не принесло изменений в ситуацию с эксплуатацией, так как это привело к созданию государственного капитализма. В нашем же случае, речь идет о пути объединения нации и социализма. Этот путь проходит по ту сторону всех ранее бывших политических лагерей – т.к. все они не справились со своей задачей. Этот путь не должен состоять из поверхностных преобразований или политических смешиваний. Нация, социализм и демократия зависимы друг от друга, при этом, они в состоянии создать плодотворное объединение.

Империализм: политическое, экономическое и культурное подчинение, исходящее из других стран и наций. Ранее рассматривался, как некий метод, используемый государствами, для поиска рынков сбыта для своей индустриальной промышленности, ныне империализм лежит в основе действий концернов. В наиболее выраженной форме империализм олицетворяют собой США, ЕС и НАТО. Разумеется, что США так и не справились со своей целью доминанта в Новом мировом порядке. В большей степени, ситуация в 21 веке будет обусловлена взаимодействием многочисленных региональных, империалистических участников – подобно тем, которые были перед Первой мировой войной.

Республика Советов: в противопоставление буржуазному парламентаризму политическое волеизъявление происходит не с верху вниз, а исходит из базиса. На место старой партийной бюрократии и лоббистских групп становятся Народные советы (предприятие, по месту жительства) как соответствующие факторы политического процесса. Народные уполномоченные подчинены императивному мандату, это означает, что на них лежит обязанность выполнения решения их избирателей, причем они (Народные уполномоченные) могут быть в любой момент отозваны и лишены своих полномочий.

Netzwerks Sozialistische Nation

Источник: www.fahnentraeger.com

Мы выступаем за революционный и антикапиталистический национализм. Мы отказываемся, применительно к себе, от таких терминов как «левые» или «правые», но вынуждены применять их и далее для того чтобы не запутать читателей и симпатиков. Самих себя мы видим в качестве социал-революционных националистов.

По своему внутреннему содержанию мы выступаем за пятикратную революцию, которая будет воспроизведена через сплетение социалистической нации.

1. Националистическая революция

Во время, когда мультинациональный капитал во все большей мере ограничивает суверенитет наций и вынуждает их по средствам прямого и непрямого влияния через МВФ и Мировой банк, подчиниться потребностям мирового капиталистического рынка, актуальность национального вопроса повсеместно возрастает.

Мы рассматриваем нацию в качестве естественного сообщества, которое базируется на столпах культуры, традиции, языка, происхождения и общего исторического наследия. По этой причине мы выступаем за эмансипированный национализм нового типа, который не делит народы и людей по принципу принадлежности на «высших» и «неполноценных», а вместо этого базируется на убеждении, что каждый народ должен иметь право определять свою судьбу без всякого стороннего вмешательства. Для Германии это означает борьбу за независимость от НАТО и ЕС, а также солидарность со всеми народами, борющимися за свое освобождение. Левый национализм, такой как он представлен в большей части национальных освободительных движений, направлен против шовинизма и империализма, что является интегральной составляющей также и нашей программы.

2. Социалистическая революция

Так как свобода народов и наций находится под угрозой из-за экономических интересов капиталистического класса, национальный вопрос не может ставиться отдельно от классового вопроса. Отсюда появляется необходимость в объединении национально-освободительной и антикапиталистической борьбы.

Мы выступаем за, соответствующий национальным особенностям, путь к социализму 21 века, за коллективное право народа на управление общественными средствами производства, справедливое распределение полученной прибавочной стоимости и за классовую борьбу всех трудящихся (зависящих от заработной платы) против капитала и его пособников. При этом классовая борьба не является для нас самоцелью, так как наш действительный враг не класс, а сама по себе капиталистическая система.

В этом же контексте мы отграничиваемся от провальной модели государственного социализма, который по своей сути является ничем иным как бюрократическим государственным капитализмом и всего лишь заменяет господство капиталистической эксплуатационной касты на подобную, только бюрократическую. Вместо этого мы видим нашу цель в создании народного социализма с демократизированной экономикой. Экономическая демократия является для нас внутренней сутью всех экономических структур и процессов, благодаря которым, на место привилегированных решений прейдут демократические.

3. Экологическая революция

Важнейшей проблемой нынешнего времени стало разрушение взаимоотношений человека с остальной природой. Буржуазно-либеральное мировоззрение, с присущим ему само-разрушающим индивидуализмом, разложением, материализмом и потребительским безумием, оторвало человека от его естественной связи с землей, создав угрозу вселенской экологической катастрофы. Вместе с возникновением материализма, через призму которого стал рассматриваться весь остальной мир, мы обокрали самих себя, утратив чувство почтения перед окружающим миром.

Поэтому мы выступаем за новую, глубоко осмысленную экологическую политику на био-региональном уровне, которая не исчерпывается только лишь техническими методами защиты окружающей среды, но, кроме того, требует радикальной революции человеческого самосознания. Руководствуясь принципом общего человеческого начала, необходимо вернуть человека в лоно упорядоченного природного и космического сосуществования.

4. Культурная революция

Стремление мульти-национального капитала к созданию «Единого мира», созданного на основе законов «рынка и прибыли», происходит с участием современных средств коммуникации, а также в результате быстрых и пространственно-протяженных мировых рыночных сплетений, одновременно являющихся некой новой формой империализма, проявляющегося ныне еще более четче, чем это было ранее, в форме культурного империализма, который стремится ликвидировать различия и разнообразие народов и культур, создавая вместо них образ управляемого и поддающегося манипуляциям «общечеловека».

Мы выступаем за культурное обновление народов, а также за борьбу против всех вселенских и универсально-объединяющих тенденций и культурной колонизации на нашей собственной земле. При этом мы противопоставляем капиталистическому принципу «отчуждения», который кроется под маской проникнутого гуманностью «гражданина мира», принцип возвращения к культурным корням, а также к региональной и национальной идентичности.

На основе современных научных познаний мы рассматриваем этнокультурную идентичность как некое выражение и предпосылку для социального сосуществования людей, которое является фундаментом для открытого, нацеленного на будущее, размеренного общества, в котором свободная созидательная деятельность по-средствам мотивации и становления самореализуется путем служения обществу. Уважение собственной культуры является основным условиям для взаимоуважения культур и дружественного отношения к другим народам.

5. Демократическая революция

Буржуазно-либеральный парламентаризм, подобно диктаторской модели государственно-коммунистического образца оказались несостоятельными в разрешении интернациональных и национальных проблем. Право народа на свое внутреннее и внешнее самоопределение требует создания новой формы демократии, основанной на прямом взаимодействии.

Мы выступаем за прямую и основанную на едином базисе, децентрализированную социалистическую демократию, при которой власть обязана отчитываться перед народом и при этом быть контролируемой, причем ее функционеры должны избираться на всех уровнях. Этот же принцип распространяется на самоуправление местных общин и регионов в союзе суверенной и свободной немецкой нации.

ВМЕСТЕ ЗА ЛУЧШЕЕ БУДУЩЕЕ!
ЗА НАРОДНЫЙ СОЦИАЛИЗМ!

Источник: www.fahnentraeger.com

«Каждый народ имеет свой собственный социализм».
«Там, где кончается марксизм, начинается социализм».

Артур Мюллер ван ден Брук

«Есть столько же социализмов, сколько великих наций».

Жорж Сорель

Национальный социализм европейского типа – многообразное и сложное явление. Клеймо отверженности, лежащее на единственном историческом воплощении идеологии этого типа – германском национал-социализме, не должно смущать дух исследования, ведущего к истине. В отличие от национальной государственности с ее здоровыми перспективами, буржуазная демократия, возникшая из разложения органических основ государства, стирающая национальные различия, с неизбежностью влечет государства и народы к потере суверенитета. Правящий слой любого современного демократического государства состоит из худших, вырождающихся представителей народа. Выдающийся социальный мыслитель XX века Жорж Сорель назвал демократию «диктатурой немощи… шарлатанством жадных и коррумпированных проходимцев». Порядочный человек, случайно оказавшийся в кампании демократических правителей, быстро выдавливается из государственных структур.

Неустранимые пороки буржуазной демократии диктуют необходимость государственного устройства, противоположного системе, основанной на многопартийности и всеобщем избирательном праве. В его поисках полезно изучить совокупность идей, лежащих в основе мировоззрения национального социализма, прежде всего построения идеологов этого движения в 20-30-х годах XX столетия, берущие истоки в трудах консервативных немецких мыслителей предшествующего периода.

Философское обоснование сильного государства дали выдающиеся философы Фихте и Гегель во времена германской раздробленности. Иоганн Готлиб Фихте /1762-1814/ в зрелых трудах /«Замкнутое торговое государство»,1800г.; «Речи к немецкой нации»,1808г./ призывал к созданию «экономически самодостаточного национального немецкого государства». Он наделял его рядом обязательных функций: определять круг лиц, занятых в каждой отрасли производства, гарантировать сбыт произведенного и устанавливать цены на продукцию, иметь монопольное право на внешнюю торговлю, располагать сильным аппаратом полицейской власти… В то же время Фихте усматривал в частной собственности определяющее значение для буржуазного государства. После поражения Германии в войне с Наполеоном философ призывал немецкий народ к объединению и моральному возрождению. Фихте сформулировал тезис о превосходстве народа над государством и сообразно этому исключил из сферы права вопрос о формах государственного устройства, как инструмент п р а к т и ч е с к о й политики. Нетрудно увидеть своеобразное претворение этих принципов в практике национал-социалистического государства.

Георг Вильгельм Фридрих Гегель /1770-1831/, официальный философ прусского правительства, сформулировал ряд принципов, определивших развитие немецкой государственно-консервативной мысли на столетие вперед. В лекции в Гейдельбергском университете /1816/ он сказал: «Прусское государство, в особенности, построено на разумных началах». С 1818г. до конца жизни Гегель преподавал в Берлинском университете. В лекциях по философии истории и в труде «Философия права» он изложил свою теорию государства. Предвосхищая корпоративные модели будущего, /Сорель, Муссолини/, Гегель на место распространенной парламентской системы выдвигал представительство сословий. Все противоречия гражданского общества, по Гегелю, примиряются в государстве /прусском, по преимуществу/. Возвеличение им немецкоязычных н а р о д о в и пренебрежительное отношение к народам Востока было продолжено в националистических построениях XX века. Вдобавок Гегель критиковал идею Канта о вечном мире и ее осуществление в федерации государств или народов и считал утопией создание международной системы безопасности. Он говорил о «высоком предназначении войны», благодаря которой «осуществляется нравственное оздоровление народа», что также нашло отражение в радикализме немецких политических мыслителей.

После образования II Рейха в 1871 году в Германии появилась целая плеяда социологов, историков и писателей, разрабатывавших идеи немецкой самобытности и особой роли государства в жизни немецкого народа. Среди них достаточно выделить Людвига Бюхнера /1824-99/, увязавшего характеристику классов с их расовой природой; историка Генриха фон Трайчке /1834-96/, считавшего войну путем к преобладанию «белой расы»; социолога Поля де Лагарда /1827-91/, писавшего: «Мы хотим свободы, а не либерализма; Германии, а не иудео-кельтских теорий о ней… мы не хотим, чтобы нас вел русский кучер, таща на французском аркане, не хотим быть отхлестанными еврейской плеткой».

К предшественникам национал-социализма относят немецкого писателя Юлиуса Лангбена /1851-1907/. В книге «Рембрандт как учитель» /1890/ он предложил героический идеал для Германии. Германской культуре, утверждал Лангбен угрожает американизация. Он называл немцев «превосходствующими арийцами» и утверждал, что Германия должна править Европой и миром. Лангбен отвергал «однобокое интеллектуальное образование» и призывал к естественному и поэтическому развитию личности. Он превозносил народное искусство и консерватизм в культуре. Национал-социалисты ставили его в один ряд с такими личностями как Лагард и Чемберлен.

Концентрация националистических идей в Германии перед первой мировой войной связана с деятельностью интеллектуалов, объединившихся вокруг крупного немецкого поэта Стефана Георге /1868-1933/. В 1928г. антидемократ Георге в сборнике «Новое царство» предсказал появление в Германии героя, возродившего страну. Его сторонники создали «Кружок Стефана Георге», куда вошли многие известные писатели, поэты, художники, университетские преподаватели. – Профессор Гейдельбергского университета, поэт Фридрих Гундольф /1880-1931/ с 1922г. возглавлял кафедру истории литературы. Наполовину еврей, Гундольф был убежденным националистом, называвшим немцев «господствующей нацией», а врагов Германии «слепой чернью». Он очаровывал аудиторию лекциями об исчезнувшем мире германского романтизма. «Культуре будущего предопределено быть созданной германским разумом», – утверждал Гундольф. Членами «Кружка» были: крупный философ Людвиг Клагес /1870-1956/, политический мыслитель Адольф Шулер, поэт Эрнст Бертрам… Многие из них стали провозвестниками национал-социализма. Э.Бертрам /1884-1957/ в 1922-46гг. заведовал кафедрой филологии Кёльнского университета. Его диссертация о Ницше /1919/ легла в основу нацистского культа этого философа. Альфред Шулер первым использовал в Германии свастику как политический символ. Антисемитскими речами Шулера восхищался будущий фюрер.

В отстраненности от большой политики стояли люди высокого стиля и ряд не лишенных снобизма интеллектуалов, оказавшие влияние на становление радикального националистического режима. Видный немецкий ученый Вернер Зомбарт /1863-1941/, чье творчество принадлежит двум прошлым столетиям, в работе «Немецкий социализм» определял социализм как «состояние общественной жизни, при котором поведение личности определяется обязательными нормами, вытекающими из интересов политической общины и воплощающимися в традиционном порядке». «Всякий, кто отказывается от химеры единой мировой республики», – писал Зомбарт, – «не может и не должен игнорировать перспективы социальной эволюции, ограниченной пределами нации».

Термин «Третий рейх» впервые употребил в «Закате Европы» Освальд Шпенглер /1880-1936/: «Третий рейх – это германский идеал, вечный образ зари, которому отдали свои силы все великие люди, от Данте до Ницше и Ибсена». Саму концепцию «Третьего Рейха» в книге с таким названием задолго до прихода к власти национал-социалистов сформулировал немецкий политический мыслитель Мюллер ван ден Брук /1876-1925/, основатель знаменитого «Июньского клуба», центральная фигура немецкой консервативной революции 20-х годов. Он описал «Третий Рейх» как идеал грядущего немецкого государства, в котором сняты противоречия между Востоком и Западом, Современностью и Традицией, Цивилизацией и Культурой. Лучший переводчик на немецкий язык Достоевского, с которым он познакомился через своего друга Д.Мережковского, ван ден Брук с 1910-х годов стал убежденным сторонником «Ostorientirung» /восточной ориентации Германии/. Он развил взятую у Достоевского идею «старых» и «юных» народов. К последним ван ден Брук отнес русских и немцев, особенно пруссов, подчеркивая и прославляя их балто-славянский этнический компонент.

В его журнале «Gewissen» /«Сознание»/ сотрудничал ряд видных консерваторов, ставших законодателями политических взглядов германской элиты в наступающие новые времена. Они занимали политическую позицию «справа», а экономическую «слева», сочетая традиционные ценности – государство, нацию, иерархию, империю, духовность – с социальной справедливостью, борьбой против капиталистического угнетения и «процентного рабства», этикой труда. Синтез этих взглядов представил сам ван ден Брук, утверждавший: «реакция» не способна к созиданию, а чистая революционность «сама по себе способна только разрушать». Истинный консерватизм признает необходимость исчезновения старых, отживших форм. Подлинные же ценности бессмертны и всегда возобновляются в новых формах. Задача консерватизма – не сопротивляться революции, но выигрывать ее. «Консерватор имеет вечность на своей стороне», – писал ван ден Брук. Романтическая сторона таких воззрений не умалила их практического значения для будущего.

Ван ден Брук не был национал-большевиком, как следующие за ним левые консерваторы, но он положительно отнесся к Октябрьской революции в России, отличая марксизм – «доктрину человека без страны и национальных корней» от большевизма – «русского по своей сути душой и сердцем». Ван ден Брук часто ссылался на Фихте и Фридриха Листа, ведущего теоретика автаркии и экономики больших пространств, и вдохновлялся примерами средневековых гильдий. Он писал: «Идеи, укорененные в наших древнейших традициях, в сочетании со сверхсовременным пониманием целей, которые мы перед собой ставим, – вот что такое германский социализм». Геополитический реализм ван ден Брука проявился в его утверждении: «Только у Германии достаточно сил привлечь Россию в Европу. Без Германии Россия будет отнесена к Азии. Однако мы не можем отказаться от России. Она – Европа, она Христианская страна… Движение европейских сил, сначала обращенное к Западу, сегодня направляется на Восток. И Германия вновь движущая сила этого процесса». Ван ден Брук, разумеется, имел в виду м и р н ы й характер «движения» в сторону России – взгляд, который разделяли некоторые руководящие фигуры Третьего Рейха фактически до конца нацистского периода.

Обозревая комплекс идей консервативной революции с момента их зарождения, следует указать на беспощадных критиков Французской революции как начала буржуазной эры: французов Жозефа де Местра, Луи Бональда, испанца Доносо Кортеса, которые до перехода к тотальному отрицанию левых идей прошли через период увлечения ими. Термин «революционный консерватизм» впервые употребил русский славянофил Юрий Самарин в 1875 году. Подобное определение своим взглядам давал Достоевский. Основные принципы консервативной революции в германском преломлении подготовили Фихте, Гердер, Э.М.Арндт, Л.Ф.Ян, немецкие романтики и Ницше. «Левые» варианты этой политики опираются на идеологию так называемого «третьего пути». Не случайно этот романтизированный вариант консерватизма отражен в творчестве европейских писателей и поэтов, часто символического направления: Пиранделло, Маринетти, Д`Аннунцио, Стефана Георге, Ортега-и-Гассета… Германские «младоконсерваторы» и близкие к ним фигуры: ван ден Брук, Шпенглер, Отмар Шпан, Вильгельм Штапель… были элитарными интеллектуалами и прямого воздействия на политическую ситуацию не оказывали. Но их можно отнести к предтечам национал-социализма, который воспринял лишь часть их идей и с подозрением относился к аристократической обособленности этих лиц. Близкая к «третьему пути» политическая практика воплотилась в раннем итальянском фашизме; северо-итальянской республике Сало, возникшей в 1943г. с помощью Германии; в политических и боевых организациях православного румынского фашиста Корнелиу Зеля Кодряну, в эмигрантском русском «сменовеховстве» и, наконец, в необольшевизме, о котором речь впереди.

Радикальную позицию занимали так называемые национал-революционеры, яркими представителями которых были Эрнст Юнгер, Франц Шаубеккер, фон Заломон. В довоенной книге «Авантюрное сердце» Юнгер писал: «Наша надежда на молодые души, которые, будучи истинными господами, болезненно тащатся сквозь строй свиных корыт. Наша надежда на их восстание, которое потребует великого разрушения, потребует взрывчатки, чтобы очистить жизненное пространство во имя новой иерархии». Отстраненность Эрнста Юнгера, этого прославленного героя первой мировой войны, от острых политических событий, демонстрирует вся его жизнь: недоверие к НСДАП с одновременной службой в немецких оккупационных войсках в Париже, близость к заговорщикам против Гитлера, спокойное созерцание разрушений в конце второй мировой войны /с трубкой в зубах наблюдал бомбежку Берлина в 1945г./.

Не все консервативные революционеры обладали такой способностью к приспособлению и определенной независимостью образа жизни в воюющей Германии. Другие лидеры этого лишенного организационного единства движения поплатились еще до того, как ситуация в стране вошла в критическую фазу выживания. Так, основатель национал-революционного молодежного движения в Германии /«Младонемецкого ордена»/ Артур Мараун был арестован гестапо вскоре после запрещения «Ордена» 30 января 1933г. Национал-социалистический порядок не приняли и некоторые видные сторонники фашизма в оккупированных странах. Первый и самый радикальный французский фашист /основатель движения «фаши»/ Жорж Валуа, автор книги «Новая эра человечества», отверг прогерманский режим и вступил в Сопротивление, был депортирован и умер в концлагере Берген-Бельзен. Так оказывались несостоятельными романтизированные и эклектичные варианты фашизма с нигилистической подкладкой и с интернациональными мотивами марксистского типа или с узко-национальной направленностью

В рядах революционного консерватизма выделялось течение «фёлькиш» /немецкие народники/. Для них был характерен мистический расизм в духе Гвидо фон Листа и Йорга фон Либенфельса и настроения, оформленные в 1929г. в самостоятельную систему Вальтером Дарре в его труде «Кровь и почва».

Отдельно стояли так называемые «бюндиш» – различные молодежные союзы консервативно-революционного направления, такие как «Вандерфогель» /«Перелетные птицы»/ – анархическое, националистическое, почвенное движение, возникшее в начале XX века.

На этом фоне широкого националистического брожения возникла в феврале 1920 года путем переименования Немецкой рабочей партии /НРП/ Национал-социалистическая германская рабочая партия /НСДАП/, в короткое время вобравшая в себя и подчинившая своему влиянию разнообразные слои немецкого общества, привлеченные боевой и ясной идеологией, а также безукоризненной организацией партии. С самого начала в идеологии НСДАП присутствовала яркая социалистическая составляющая. В мае 1919г. центральный орган НРП газета «Мюнхенер Беобахтер», сообщала, что ее текущие тенденции «укладывались в рамки требований других левых партий». Особенно сильные социалистические тенденции среди партийцев проявлялись на Северо-Западе Германии и в Рурской области, где образовалась полусамостоятельная национал-социалистическая организация с центром в Гамбурге, чей гауляйтор /партийный руководитель провинции/ А.Фольк сочувствовал Ноябрьской революции 1918г., тогда как в Баварии вся националистическая пропаганда строилась на проклятиях революции. Но лишь с середины 1920-х годов оформилась лево-националистическая фракция, конкурировавшая с мюнхенским руководством партии.

Не случайно руководители этой фракции братья Штрассеры пришли в нее из разных направлений – Грегор справа, а Отто слева. Обер-лейтенант Грегор Штрассер /1892-1934/ после мировой войны основал в Баварии один из добровольческих корпусов /«фрайкоров»/ и на его основе сформировал первое подразделение штурмовиков /СА/ вне Мюнхена, участвуя с ним в «Капповском путче» 1920г. Затем он создал в Нижней Баварии партийную группу НСДАП и стал ее гауляйтером. Очень быстро Грегор занял положение второго человека в партии, уступая лишь Гитлеру в ораторском мастерстве и организационных способностях. Гитлер поручил ему создание парторганизаций на Севере и западе Германии, наделив полной свободой действий.

Его брат Отто /1896-1974/ – армейский лейтенант, после войны стал членом Социал-демократической партии Германии /СДПГ/ и участвовал в подавлении «Капповского путча», командуя тремя «красными сотнями». В конце 1923г. Отто вступил в НСДАП, став ближайшим помощником брата. С тех пор О.Штрассер проявлял неуемное стремление к лидерству, придав своим левым симпатиям чрезвычайно гибкий характер, доходивший до отрицания основ национал-социалистической идеологии. Он сразу же занялся выработкой новой программы вместо гитлеровских «двадцати пяти пунктов».

Чуть не с нуля братья создали партийные ячейки на Севере и Западе страны, и туда же перемещался центр влияния НСДАП. Грегор Штрассер назначал гауляйтеров по своему усмотрению. Наибольшую поддержку ему оказали тогда будущие видные функционеры партии: Карл Кауфман, Эрих Кох, Пфеффер фон Заломон, Йозеф Вагнер, Гельмут Брюкнер, Мартин Мучман, Генрих Лозе, Теодор Вален, Фридрих Гильдебрандт, Эрнст Шланге. Большинство из них /за исключением фон Заломона и Й.Вагнера/ впоследствии ревностно поддерживали фюрера. Ближайшим помощником братьев стал выходец из рейнской рабочей семьи, член партии с 1923г. Йозеф Геббельс. До этого он долго колебался между симпатиями к Коммунистической партии Германии /КПГ/ и к Штрассерам. В его окружении той поры было много коммунистов. Теперь Геббельс редактировал центральный орган лево-социалистического крыла партии – журнал «Nazional-sozialistische Briefe» /«Национал-социалистические записки»/, как идеолог этой части НСДАП и непревзойденный мастер пропаганды. До 1930г. Геббельс вел в журнале острую дискуссию по рабочему вопросу, суть которой сводилась к требованию создать «боевой» нацистский профсоюз.

В 1925г. Грегор Штрассер, используя особое положение в партии, провозгласил «Рабочее содружество северо-западных гауляйтеров НСДАП», поручив управление его делами Геббельсу, который занялся «борьбой против склеротических бонз в Мюнхене» и провозгласил Грегора «силой, противостоящей бонзам» /Гитлеру и его окружению/. Главной особенностью, отличавшей позицию левых наци, была установка на особого рода социализм, – не реформистского типа, как у СДПГ, «сотрудничавшей с капиталом», и не на «антинациональный социализм» КПГ, а на «национальный социализм». Его, по мнению братьев Штрассеров, уже игнорировали сторонники Гитлера, занятые «обхаживанием» капиталистов. «Будущее принадлежит диктатуре социалистической идеи в государстве», – писал Геббельс в центральном органе партии – газете «Фёлькишер Беобахтер». В речи в Кенигсберге /1926/ он провел параллель между большевизмом и национал-социализмом – двумя революционными движениями XX века. Грегор Штрассер говорил, что его идеал – Август Бебель и в целом социал-демократическое движение до первой мировой войны. С КПГ его разделяла полная финансовая и политическая зависимость коммунистов от Москвы и большое число евреев, особенно в руководстве коммунистической партии Германии.

Политическая позиция Грегора в это время включала требование высоких промышленных и аграрных пошлин, автаркию и корпоративное построение народного хозяйства, интенсивное обложение посреднических прибылей, борьбу против «жёлтых профсоюзов». Другую идею Г.Штрассера – о превращении всех собственников земли в наследственных арендаторов обосновал В.Дарре в конце 20-х годов, безуспешно пытаясь воплотить ее в жизнь в должности министра продовольствия и сельского хозяйства III Рейха. Сторонники Штрассера не считали марксистское учение о классовой борьбе изобретением евреем. Некоторые левые нацисты даже предлагали союз с КПГ и СССР, которые «в сегодняшней ситуации во многом наши союзники против Веймара, Версаля и Уолл-Стрита». Часть этих требований совпадала с известной программой НСДАП /«25 пунктов»/, особенно в хозяйственной части. Но эту программу еще до прихода к власти Гитлер рассматривал как «классический» документ «периода борьбы», во многом утративший практическую ценность. Новой и неприемлемой для фюрера была принципиальная установка Грегора Штрассера на сближение с большевистской Россией.

Между тем, на конференции «Рабочего содружества» в ноябре 1925г. одиннадцать гауляйтеров, среди которых были будущие нацистские министры и рейхслейтеры /руководители главных управлений НСДАП/ Б.Руст, Й.Тербовен, Р.Лей, дискутировали проект новой партийной программы Отто Штрассера. «25 пунктов» дополнялись экспроприацией и раздачей помещичьих земель и промышленного капитала, с передачей 30% акций предприятий рабочим. Партийная фронда, на этот раз с участием одного из основателей НСДАП – экономиста Готфрида Федера, продолжилась на очередной конференции в начале следующего года в Ганновере. Там Б.Руст заявил, что Гитлер северо-западным партийным организациям «не указ», а Ф.Гильдебрандт воскликнул: «Долой мюнхенских реакционеров! Долой прислужников князей!». Но на разрыв с Мюнхеном оппозиционеры не пошли.

Однако Гитлер сразу нанес ответный удар. На конференции НСДАП в Бамберге он публично разорвал программу Отто и объявил конференцию «Рабочего содружества» незаконной. Заколебавшийся Федер критиковал «большевистские тенденции» в программе Штрассеров, которую тут же отозвал Грегор. В Бамберге же Геббельс, убежденный красноречием и логикой Гитлера, перешел на его сторону и в октябре 1926г. стал гауляйтером Берлина, сохранив этот важный пост до последних дней Рейха. Посты гауляйтеров получили также Кауфман в Гамбурге и Эрих Кох в Восточной Пруссии. Пфеффер фон Заломон возглавил мюнхенские СА.

Но полного разгрома фракции не произошло, несмотря на директиву Гитлера о роспуске «Рабочего содружества». Братья Штрассеры основали в Берлине издательство «Кампфферлаг» и развернули широкую пропагандистскую кампанию, нападая на крупный капитал, особенно на Яльмара Шахта. – У многих убежденных национал-социалистов Шахт, связанный с европейским масонством и международными финансовыми кругами, всегда вызывал подозрение. Не случайно в начале 1942г. его сняли со всех постов, а с июля 1944г. содержали в концлагерях до конца войны.

Гитлер ответил репрессиями. В сентябре 1926г. из НСДАП исключили большую группу левых нацистов во главе с Хауэнштайном, Канненбергом и Тиммом /Отто Штрассер отказался следовать за ними/. Через два месяца они провозгласили «Независимую национал-социалистическую партию Германии» /ННСПГ/ и её боевую организацию – «Союз друзей Шлагетера» /1,5 тысячи членов/. В программе новой партии содержались требования социальной и национальной революции, народного социализма и Великогерманской Советской республики. ННСПГ призвала коммунистический «Союз красных фронтовиков» вести совместную борьбу с «буржуазными фашистами». Не получив поддержки, партия распалась в 1927 году, а в апреле Гитлер лишил «Национал-социалистише брифе» статуса официального органа партии.

На Нюрнбергском съезде 1927г. «левые» выдвинули «пролетарские» требования. Проявив тактическую гибкость, фюрер временно смирился с активностью оппозиции, и на очередном съезде в 1929г. разрешил создать общегерманскую партийную рабочую организацию. В мае 1930г. официально провозгласили «Национал-социалистическую организацию производственных ячеек» /НСБО/. Благодаря энергии и организаторскому таланту 23-х летнего заместителя Геббельса Рейнгольда Мухова, ячейки были созданы на большинстве крупных предприятий северной Германии. НСБО критиковали капитализм и эксплуатацию не менее жестко, чем марксисты, заменяя интернациональную программу национальной. Геббельс в сочинении «Наци-Соци» писал: «Нет ничего лживее, чем толстый, откормленный буржуа, протестующий против идеи классовой борьбы». В эту картину вписывались оппозиционные группы в КПГ, с 1930г. нападавшие на «социал-фашизм». Активностью отличались исключенные из партии коммунисты Генрих Брандлер и Август Тальгеймер.

К этому времени в результате резкого роста влияния НСДАП именно на Западе и Севере Германии влияние Грегора Штрассера и позиции его фракции резко улучшились. Этому способствовал переход в партию ряда представителей революционного крыла долго конкурировавшей с НСДАП праворадикальной «Немецко-фёлькишской партии свободы» /видные фигуры среди них – К.Хирль, В.Кубе, В.Штёр/. Еще один перебежчик – цу Ревентлов со своей газетой «Рейхсварт» усилил идеологические позиции штрассеровской группы. Бастион «левых» – «Отдел экономической политики» возглавлял доктор философии Отто Вагенер.

В мае 1929г. пресса левых национал-социалистов и КПГ в совместной кампании против «плана Юнга» резко критиковала традиционных союзников НСДАП – Немецкую национально-народную партию Гугенберга и «Стальной шлем», как «подручных американского финансового капитала», предпочитающих «союз между германской и американской буржуазией своей связи с судьбой нации». Гитлеровское руководство обвинили в отказе от революции, соглашательстве с клерикалами и монархистами и осуждали за участие в коалиционном правительстве Тюрингии. В очередном проекте программы Отто Штрассер, подспудно оформлявший собственную позицию, писал, что партия «стоит на точке зрения классовой борьбы трудящихся против паразитов всех рас и исповеданий» и снова призывал к созданию «народного советского государства». В этом проекте присутствовал мотив интернационализма, чуждый Грегору Штрассеру. Происходящее дало основание А.Розенбергу весной 1930г. утверждать, что позиции КПГ, левых социал-демократов и штрассеровской фракции стали «неразличимы».

1.08.29г. Отто Штрассер опубликовал свои «14 тезисов германской революции». В апреле следующего года левые нацисты поддержали забастовку саксонских металлистов, требуя боевого сотрудничества с КПГ. Все это вызвало ожесточенную реакцию правого крыла НСДАП, группировавшегося вокруг Геринга, имевшего обширные давние связи с финансово-промышленными кругами Германии. В мае 1930г. Гитлер встретился с братьями, убеждая Отто передать ему свое издательство и стать членом рейхстага, но получил отказ. – Желание единоличного лидерства оказалось заманчивее короткой карьерной перспективы. Но Гитлер вновь не дал соперникам времени на перегруппировку и объединение сил. Геббельс, лавировавший между фракциями, получил приказ принять организационные меры против штрассеровцев. Гауляйтер Берлина еще сохранял левые убеждения и даже поддержал забастовку, как средство борьбы против «системы» и «плохих» капиталистов. Но приказ он выполнил. В результате Отто Штрассер и его группа вышли из партии, после чего капиталисты перестали считать НСДАП партией левых. Важная цель, поставленная фюрером, была достигнута.

В июле 1930г. новая группа образовала «Боевое содружество революционных национал-социалистов» /БСРНС/. Вскоре к нему примкнули несколько сот функционеров НСДАП и СА. Эмблема Боевого содружества сочетала меч, молот и черный флаг со свастикой. Однако большинство левых нацистов вновь не решилось порвать с Гитлером, чье влияние на массы становилось все сильнее. КПГ же в соответствии со своей экстремистской сутью объявила организацию Отто Штрассера более вредной, чем сама НСДАП. Это было время резкого усиления влияния нацистской партии в рабочем классе. На выборах 1930г. за НСДАП голосовали 2 млн. рабочих, 200 тыс. рабочих состояли в СА. Среди членов партии доля рабочих составляла 28% /в два раза больше, чем их доля в КПГ– «партии безработных»/. Коммунистическая партия также получила значительный прирост голосов и повела решительную борьбу против «Боевого содружества», двое из трех секретарей которого перешли в КПГ. Но и БСРНС также росло численно. В апреле 1931г. в нем состояло уже 6 тысяч членов. – Пришли коммунисты и члены правых организаций – «Союза Оберланд», «Вервольфа», «Союза Артаманов», «Стального шлема» и национально настроенные интеллектуалы из «Младогерманского ордена».

Большое пополнение «Боевое содружество» получило из штурмовых отрядов, в начале 30-х годов находившихся в постоянном брожении. СА и НСДАП были запрещены после «пивного путча» в ноябре 1923г., но продолжали действовать под названием «Фронтбан» во главе с капитаном Эрнстом Ремом, выпущенным из тюрьмы сразу после суда. Не признававший иерархии, основанной на строгом идеологическом единстве, Рем был сторонником объединения партии с многочисленными праворадикальными «фёлькиш-группами», имевшими самостоятельные программы. Он попытался создать из этой кочующей массы «Национал-социалистическую партию свободы», но Гитлер после освобождения из тюрьмы в декабре 1924г. восстановил НСДАП и развалил партию Рема. В мае следующего года Рем отказался от руководства штурмовиками и уехал военным инструктором в Боливию.

До начала 1926г. СА подчинялись гауляйторам, затем их возглавил штрассеровец фон Заломон, разделивший Германию и Австрию на семь групп СА. Скоро Гитлер понял, что из нового руководителя не удастся сделать марионетку. Штурмовые отряды постепенно превращались в один из главных бастионов левого крыла НСДАП. Дело дошло до путча, когда начальник одной из групп Вальтер Штеннес захватил резиденцию Геббельса в Берлине и удерживал ее три дня. Путч подавили с помощью полиции, после чего исключенные из партии путчисты образовали «Национал-социалистическое боевое движение Германии» во главе со Штеннесом, через два месяца сократившееся с 9 до 2 тысяч. Но после присоединения «Боевого движения» к революционным национал-социалистам Отто Штрассера его группа распространила свою деятельность на всю страну. К новой организации, получившей название «Боевого содружества», примкнул ряд «старых бойцов», в их числе бывший адъютант Гиммлера по руководству СС Г.Густерт. Отто стал политическим, а Штеннес – военным руководителем «Боевого содружества», возросшего до 10 тысяч. Однако произошел новый раскол. Часть членов ушла в КПГ и НСДАП. Кроме того, образовались две другие лево-нацистские организации. Вдобавок в сентябре 1931г. от «Боевого содружества» откололась группа В.Штеннеса, и ко второму имперскому конгрессу революционных национал-социалистов /октябрь/ в их рядах осталось около 2,5 тыс. человек.

Распад этих многочисленных групп, конечно, не был делом случая. Их губило несовпадающее понимание участниками целей движения и применяемых средств, не до конца ясных самим основателям. Самый упорный из них – Отто Штрассер постоянно пытался воплотить свои расплывчатые идеи в причудливых организационных формах.

В конце 1931г. в Берлине О.Штрассер объединил праворадикальные, левонацистские и национал-большевистские организации в «Чёрный Фронт», под самоназванием «школа офицеров и унтер-офицеров немецкой революции». Лозунг Отто «За немецкую народную революцию!» заимствовал к этому времени руководитель КПГ Эрнст Тельман. Постепенно обозначалось отступление от национальных интересов. Позднее Штрассер писал о «Чёрном фронте»: «Это была разновидность масонской организации, которая пустила корни в каждом классе, касте или партии германского общества. Руководящее ядро организации, которое я возглавлял, состояло из верных друзей, порвавших с нацистами и официально сотрудничавших с «Чёрным фронтом». Остальные члены организации оставались в тени. Таким образом, слово «чёрный» означало еще и невидимость и неуловимость наших действий для немецкого общества… У членов «Чёрного фронта» были звания, как принято в масонской ложе и такие «собрания» действовали во всех больших гарнизонных городах и промышленных центрах Германии».

В это время «революционные национал-социалисты» тесно сотрудничали с коммунистами, участвуя в совместных забастовках, демонстрациях, бойкотах и драках со штурмовиками /!/. Организовывались различные комитеты, собрания и дискуссии с участием Отто Штрассера и видных деятелей КПГ /В.Мюнценберг, Х.Нойман…/. На конгрессе революционных национал-социалистов в сентябре 1932г. двумстам делегатам была представлена новая боевая организация «Чёрная гвардия». Но копии с СС не получилось из-за недостатка дисциплины и подлинной воли к действию. Продолжалась утечка кадров в НСДАП и КПГ. – Москва, улучшив отношения с Францией, потребовала от немецких коммунистов свернуть антиверсальскую направленность и курс на привлечение националистических средних слоев. К Гитлеру вернулись два члена прежних секретариатов НСДАП, а в КПГ ушли пятеро бывших фюреров Гитлерюгенда и активистов штрассеровского движения. Однако небольшая группа вокруг Отто Штрассера и после прихода Гитлера к власти 30 января 1933г. продолжала активную деятельность, так что в списке «врагов народа» фюрер поместил ее на первое место. – Дело было не в реальном влиянии группы. Н и к а к а я оппозиция сложившемуся партийному монолиту не допускалась.

Отто Штрассер перебрался в Прагу. 30.01.34г. Там он объявил о создании «Комитета действий германской революции» как контр-правительства в эмиграции и центра действий всех оппозиционных сил. В начале 1936г. О.Штрассер стал лидером охватившего довольно широкие круги эмиграции «Германского народно-социалистического движения» с активным участием бывших коммунистов, социал-демократов, небольших левых групп и оппозиционных нацистов, вроде Германа Раушнинга – автора полуфантастических «бесед» с Гитлером. В следующем году Штрассер создал «Германский фронт против гитлеровского фашизма», а в 1941г., уже в Швейцарии – «Движение за свободу Германии» и «Немецкий национальный совет».

В послевоенной книге «Гитлер и Я» Отто Штрасер перетолковал смысл своей оппозиции во времена нацизма. Применяясь к новой мировой конъюнктуре, он писал о «духе европейского единства и коалиции союзников, созданной для того, чтобы сражаться с прусско-большевистской опасностью». Штрассер предлагал «создать на месте Германии федерации независимых областей» /!/. Эта цель достигалась конфискацией и разделением крупных поместий, а также национализацией тяжелой промышленности». Таким образом, Отто Штрассер, применяя марксистские идеи, фактически предлагал вернуть Германию в состояние раздробленности, существовавшей до 1871 года. Все это означало разрыв с центральной идеей национал-социализма, отраженной в его названии. Бурно-хаотическую деятельность этот перманентный /вечный/ революционер в стиле Троцкого продолжал вплоть до смерти в 1974г. С середины 50-х годов он создавал в ФРГ небольшие сектантские группы типа «Союза немецких социалистов» или «Независимой рабочей партии».

В самой НСДАП борьба за левый, социалистический курс продолжалась и после ухода Отто Штрассера в 1930г. Гитлер долго проявлял сдержанность к левым, используя их в тактических целях. Он вернул Рема из Боливии 1 января 1931г., когда ему понадобился начальник штаба СА, а в июне 1932 назначил Грегора Штрассера имперским организационным секретарем НСДАП с внушительными полномочиями, но за нелояльность уже 9 декабря лишил его всех партийных постов. Попал в опалу и самостоятельно мысливший Готфрид Федер. Фракционная борьба в партии обострилась в декабре 1932г., когда Грегор Штрассер участвовал в попытках генерала Шлейхера создать «рабочее правительство» с опорой на социал-демократические профсоюзы, в надежде на новый раскол НСДАП. 63 нацистских депутата рейхстага помогали ему, включая Кауфмана, Вагенера, Хирля… Гитлер пресек инициативу Шлейхера, а сторонники Грегора в очередной раз предали его.

Тем временем «антипартийная группа Штрассера-Федера» продолжала борьбу. В январе 1933г. вся земельная организация Средней Франконии выступила против «интриг» и «парламентской болтовни» НСДАП. На партийном съезде в этом месяце прошла бурная дискуссия со штрассеровцами по всем центральным вопросам. В результате последовал разгром нацистского профсоюза – НСБО, радикальные активисты которого были изгнаны из него летом 1933г. Некоторые попали в концлагеря как «марксистские агенты». В августе Р.Мухов прекратил прием в профсоюз, а через месяц он погиб при таинственных обстоятельствах. НСБО объявили «школой руководящих кадров» Немецкого трудового фронта, руководимого рейхслейтером Робертом Леем, который еще долго придерживался «левых» взгляды на трудовой процесс.

Летом 1933г. среди штурмовиков стало проявляться недовольство «остановкой революции». Произошли бунты активистов СА в Берлине, Дрездене, Кёнигсберге, Франкфурте. Они привели к массовым чисткам в организации. К концу года исключили 200 тысяч штурмовиков. Летом Рем писал в теоретическом органе «Национал-социалистише монатсхефте»: «СА и СС не потерпят, чтобы германская революция заснула на пороге». В феврале 1934г. он предложил кабинету министров заменить рейхсвер Народной армией – старое требование левых нацистов, коммунистов и национал-большевиков. Эрнст Рем, ставший в сентябре 1933г. министром без портфеля, планировал образовать специальное министерство и лично возглавить Народную армию, все военизированные организации и союзы фронтовиков.

Выступая в апреле 1934г. перед дипломатическим корпусом, Рем, опровергая Гитлера, только что проведшего переговоры с военным руководством Германии, подчеркнул социалистический характер революции национал-социалистов. Он обрушился на «реакционеров», примазавшихся к нацистскому движению. Рем заявил: «В качестве несокрушимого барьера на пути реакции, мещанства и лицемерия стоят СА, ибо в них воплощается все то, что составляет понятие революции!… Национал-социалистическая революция в Германии означает прорыв к новому мировоззрению. Расовая обусловленность ее центральной проблемы народной общности доказывает, что новый немецкий идеалистический национализм не имеет никаких влечений к завоеваниям, но обращает свою энергию вовнутрь». 8 июня Рем отдал угрожающий приказ всем подразделениям. Упомянув о врагах СА и их напрасных надеждах, он заявил: «СА были и остаются судьбой Германии!».

В рядах штурмовиков открыто говорили о «второй революции», которая должна искоренить многочисленных «реакционеров» в вооруженных силах и экономике и создать народную национал-социалистическую армию во главе с Ремом. Отто Штрассер сохранил хорошие связи с верховными вождями СА и готов был предоставить им идеологическое обоснование решающих изменений. Эти лица простодушно собирались вырвать Гитлера из союза с реакцией, к которой он, по их мнению, примкнул в интересах захвата власти. Поэтому в неформальный союз против левой угрозы объединились глава рейхсвера Бломберг и откровенный нацист генерал-майор Рейхенау, немецкие националисты в кабинете министров Папена и промышленники во главе с Крупом и Тиссеном. Гитлер наблюдал со стороны.

Но пока рейхсвер топтался на месте, СА завоевали сильные позиции, вобрав в себя весь «Стальной шлем» и подчинив университеты благодаря учреждению там специальных постов. Штурмовики создали «полевую полицию СА» и во многих местах выставили блок-посты, опиравшиеся на вспомогательные лагеря СА. Летом 1933г. руководство штурмовиков достигло предварительной договоренности с рейхсвером: генерала СА Ф.В.Крюгера назначили главой системы военного образования, и штурмовые отряды стали надзирать за подготовкой кадров в этой системе. Штурмовые подразделения на Востоке достигли давно вынашиваемой цели – получили доступ к складам оружия пограничных войск. Затем штурмовики создали специальную группу, открыто вооруженную винтовками и пулеметами /после гибели Рема в штаб-квартире СА нашли больше оружия, чем было у прусской полиции/. Общая численность штурмовых отрядов достигла в конце года четырех миллионов членов. К тому же в СА стекались многочисленные коммунисты, рассчитывая продолжить начатую штурмовиками революцию.

В начале июня руководство СА активизировало работу на предприятиях. Глава политического отдела СА проник на завод Круппа, спровоцировав рабочих прекратить производство. Все это вызвало массированную атаку на Гитлера правоконсервативных кругов. Ее застрельщиком стал вице-канцлер Франц фон Папен – доверенное лицо крупных промышленников. 17.06. он заявил: «Руководство партии должно следить за тем, чтобы в стране не развернулась под новыми знаменами классовая борьба. Мы осуществили революцию не для того, чтобы проводить в жизнь программу марксизма. Тот, кто угрожает гильотиной, сам попадет под нож… Ни один народ не может позволить себе вечного восстания снизу, если он должен выдержать испытание историей… С вечной динамикой нельзя сделать ничего определенного по форме. Германия не должна стать движущимся в неизвестное поездом, о котором никто не знает, когда он остановится». Папен угрожал Гитлеру своей отставкой, а военный министр Бломберг – введением чрезвычайного положения. 25.06 командующий сухопутными войсками Фриче объявил боевую тревогу в рейхсвере, приказав солдатам оставаться в казармах. Рема исключили из Германского союза офицеров. Все известные факты ставят под сомнение распространенную версию о подделке доказательств заговора в СА Герингом и Гиммлером.

Гитлер срочно созвал совещание высшего руководства СА, и 30 июня 1933г. – в «ночь длинных ножей» в Бад-Висзее близ Мюнхена отряды СС уничтожили почти всю верхушку штурмовиков. Попутно расстреляли старого противника национал-социалистов – бывшего канцлера Шлейхера, его соратника генерала Бредова и комиссара мюнхенской полиции в 1923г. Густава фон Кара. Погиб Грегор Штрассер – прямодушный идеалист, борец за социальную справедливость и национальную чистоту. Особую часть убитых составили руководители католического движения – Клаузнер, Пробст и фон Бозе, а также идеологи папеновского «Клуба господ» Шотте и Юнг. Сам Папен случайно избежал расправы. Все эти лица не поняли глубины происходящих событий. Фон Папен вызвал недовольство Гитлера угрозами в адрес его движения, гораздо более радикального, чем представлялось католическим консерваторам, связь которых с враждебными нацизму международными кругами не была нарушена и в годы войны 1939-45гг. В немецком народе расправу со штурмовиками встретили с полным сочувствием.

После гибели Рема в СА еще действовала левая группа – «Колонна Шредингера», издававшая бюллетень «Красный штандарт». Группа имела тесные контакты с военно-политическим аппаратом КПГ, возглавлявшимся бывшим офицером Кайзера Г.Киппенбергером. Знаменательно, что во время репрессий 1938г. в СССР исчезли несколько членов Политбюро КПГ, включая Киппенбергера, Гейнца Ноймана, Гуго Эберляйна – единственного немца среди основателей III Интернационала и Германа Реммеле, написавшего в 1932г. 2-х томную книгу – гимн Советскому Союзу. Оба национальных диктатора одобряли подобные методы расправы с оппозиционными группами и идеологически чуждыми элементами.

Одновременно с разгромом СА Гитлер принял меры против радикальных действий левых в экономике. Получив власть, бывшие функционеры штрассеровского крыла начали активно вмешиваться в дела крупного капитала. Отто Вагенер /1888-1971/ в должности имперского комиссара экономики пытался диктовать законы Объединению германских работодателей и в июне 1936г. был снят с поста. Во время «ночи длинных ножей» его арестовали и на короткое время исключили из СА. С 1940г. он служил в вермахте и завершил карьеру в конце 1944г. военным губернатором оккупированных Германией Додеканесских островов. Адриан фон Рентельн /1897-1946/, ставший председателем Германского промышленного и торгового совета /1933-35/, начал кампанию против крупных универсальных магазинов. Тогда Гитлер воспрепятствовал этому, но впоследствии он применил часть подобных мер в более гибких формах. В августе 1941 фон Рентельн потерял все экономические должности и был назначен генеральным комиссаром Литвы, /после войны выдан советским властям и повешен/.

Поучительна судьба Готфрида Федера /1883-1941/ – автора пунктов 10-14 и 16-18 знаменитой программы НСДАП. В них содержались требования конфискации военных прибылей, национализации промышленных трестов, участия рабочих в прибылях крупных коммерческих предприятий, изъятия из частной собственности крупных магазинов и сдачи их в наём по низким ценам мелким арендаторам, принятия закона о безвозмездной конфискации земель. Готфрид Федер считал национал-социалистическое движение двойной противоположностью «капитализму и его марксистским сателлитам». С 1931 он возглавлял Экономический совет НСДАП, а в июле 1933г. был назначен статс-секретарем Имперского министерства экономики. В этой должности он пытался создать поселения фермеров вокруг больших городов, что вызвало протест Германской организации фермеров – средоточии крупных землевладельцев, и в декабре 1934г. Федера удалили из министерства. С 1936г. он преподавал в Высшей технической школе в Берлине, не подвергаясь репрессиям и рассматривал Третий рейх как «измену революции».

Несколько видных партийных функционеров не прекращали оппозиционную деятельность. Верховный руководитель СА с 1926 по 30г. Пфеффер фон Заломон /1888-1968/, возглавивший затем дипломатическую разведку Германии, был исключен из партии в 1941г., после загадочного перелета Р.Гесса в Англию, как его друг. В 1944г. его арестовал М.Борман по подозрению в связи с участниками заговора против Гитлера. В следующем году фон Заломон командовал дивизией фольксштурма.

Гельмут Брюкнер /1896-1951/ – активист национал-социалистического движения с 1924г., в 1932г. на важном посту земельного инспектора «Восток» стал одним из руководителей НСДАП. В начале 1935г. его исключили из партии как сторонника самостоятельной политики СА. До конца войны он работал на фабрике, был арестован СМЕРШем и умер в советском лагере.

Остался оппозиционером член НСДАП с 1922г. Йозеф Вагнер /1899-1945/, гауляйтер Вестфалии /1928/ и Силезии/1936/. Вагнер осуждал политику захватов в Европе и противился антицерковной политике Бормана в своих провинциях. Его сняли со всех постов в 1940г. как сторонника смещения Гитлера. В конце 1943г. он был арестован гестапо, привлечен к расследованию заговора 1944г. против фюрера и казнен за две недели до окончания войны.

Биография других штрассеровцев в НСДАП сложилась по-иному. Доктор философии, рейхслейтер Роберт Лей /1890-1945/ в конце 1925г. безоговорочно встал на сторону Гитлера. До прихода партии к власти он занимал в ней два крупных поста, сначала имперского организационного руководителя, затем – главы Политической организации НСДАП. После 1933г. Лей фактически потерял влияние в партийном руководстве, возглавив Германский трудовой фронт /ДАФ/ и благотворительную рабочую организацию «Сила через радость».

Члена НСДАП с 1922г., одного из руководителей гау Рур Эриха Коха /1896-1986/, близкого сотрудника Грегора Штрассера, исключили из партии при разгроме Гитлером оппозиции в июле 1928г., но вскоре восстановили. С 1928 по 45г. он занимал важный пост гауляйтора Восточной Пруссии, а с мая 1942г. был также рейхскомиссаром Украины. Приговоренный к пожизненному заключению, Кох умер в польской тюрьме.

Гауляйтер Мекленбурга в 1925-45гг. Фридрих Гильдебрандт /1898-1945/ тесно сотрудничал с Г.Штрассером и в 1931-32гг. резко критиковал экономическую политику Гитлера, но затем вернулся к нему. На процессе в Дахау был признан виновным в казни американских летчиков и повешен.

Ряд бывших приверженцев Г.Штрассера, не проявлявших особой активности, занимал крупные посты в государстве и партии накануне и после прихода Гитлера к власти. Бернгард Руст /1883-1945/ с апреля 1933г. возглавлял Имперское министерство науки, воспитания и образования /застрелился при подходе союзников/. Член НСДАП с 1921г. Карл Кауфман /1900-69/ был гауляйтером Рура /1926-28/, а затем Гамбурга /1929-45/. Гауляйтор Саксонии в 1925-45гг. Мартин Мучман /1879-1948/, взятый в плен СМЕРШем, умер в московской тюрьме. Генрих Лозе /1886-1964/ – гауляйтер Шлезвиг-Гольштейна /1925-45/ и рейхскомиссар «Остланда» /оккупированная Белоруссия и Прибалтика/, освободился из заключения в Германии в 1951г. Константин Хирль /1875-1955/ с 1931г. возглавлял различные трудовые структуры Германии, став в конце 1935г. Имперским руководителем рабочих и зам. министра внутренних дел.

Сразу после «ночи длинных ножей» была проведена основательная чистка в партии и Национал-социалистическом союзе студентов. Пятую часть функционеров, принятых в партию до 1933г., сняли с постов /в Берлине – свыше 50/. Их заместили вновь принятыми членами НСДАП.

С приходом к власти в Германии национал-социалистов было ликвидировано еще одно обширное политическое течение, имевшее корни в новой немецкой истории – н а ц и о н а л – б о л ь ш е в и з м. Он возник в Веймарской Германии как синтез правого национализма, уязвленного Версальским договором, французской оккупацией и еврейским доминированием в экономике и политике, с революционным пролетарским социализмом. Национал-большевизм стремился под красным флагом социальной революции, в военном союзе с Советской Россией решить национальные проблемы Германии. Его сторонники надеялись, что большевизм в Германии не будет носить ярко выраженный деспотический характер, если придет к власти при поддержке состоятельных и образованных людей.

В 1919г. в стране появились десятки добровольных вооруженных корпусов – «фрайкоров». Их возглавляли Рем, Гиммлер, Геринг, Г.Штрассер… но также будущие коммунистические руководители: Б.Ремер, Л.Ренн, Х.Плаас, Бодо Узе… Многие из них рекрутировались из 200 тысяч безработных капитанов и лейтенантов рейхсвера. Кроме фрайкоров размножились традиционные для Германии «юношеские союзы» и «фёлькишские» /народные/ организации с националистической и антисемитской окраской. Все они стали питательной средой для возникновения и нацистских, и национал-большевистских объединений.

Лидеры национал-большевиков вышли из интеллектуальной элиты. Эрнст Никиш, Карл Отто Петель, Вернер Ласс были публицистами; Пауль Эльцбахер, Ганс фон Хентинг, Фридрих Ленц – университетскими профессорами; Бодо Узе, Беппо Ремер, Хартмут Плаас – военными; Карл Трёгер, Крюпфган представляли чиновников и юристов.

Исходным материалом для появления национал-большевизма послужило мощное течение «консервативных революционеров»: «младоконсерваторов» /ван ден Брук, О.Шпенглер…/ и «неоконсерваторов» /Эрнст Юнгер, фон Заломон, Фридрих Хильшер…/, а также связанное с ними «национал-революционное движение». Свою ненависть все эти силы распространили на цивилизацию Запада, которая ассоциировалась у них с либерализмом, гуманизмом и демократией.

Шпенглер, а позднее Геббельс описывали социализм как прусское наследие, а марксизм – как «еврейскую западню» для отвлечения пролетариата от его долга по отношению к нации. Национал-революционеры относили это к Троцкому, но не к Ленину и Сталину /в середине 20-х годов они пытались организовать в СССР покушение на Льва Троцкого/. Эти люди ценили советский опыт первых пятилеток и централизацию управления экономикой. В 1931г. Э.Юнгер писал в эссе «Тотальная мобилизация»: «Советские пятилетки впервые показали миру возможность объединить все усилия великой державы, направив их в единое русло». Популярной была идея экономической автаркии, ярко изложенная в книге «Конец капитала» Фердинандом Фридом – членом кружка, сложившегося вокруг национал-революционного журнала «Ди Тат» /1931/. Главный редактор журнала А.Кукхоф писал: «Единственное средство изменения сложившегося социального и политического состояния Германии – насилие масс… путь Ленина, а не путь Социалистического Интернационала».

Национал-революционеры выдвинули идею «пролетарского национализма», в русско-прусской традиции разделяя народы на угнетенные и господствующие – «молодые» и «старые». К первым относили немцев, русских и другие народы «Востока» /!/. Они – «жизнеспособны» и обладают «волей к борьбе». Национал-революционные группы приветствовали проведенную в 1927г. в Берлине учредительную конференцию «Лиги против империализма», инспирированную Коминтерном.

Сходные идеи развивали в начале 20-х годов итальянские националисты и ван ден Брук, писавший в 1923г.: «Мы – народ в узах. Тесное пространство, в котором мы зажаты, чревато опасностью, масштабы которой непредсказуемы. Такова угроза, которую представляем мы, и не следует ли нам претворить эту угрозу в нашу политику?». – Подобные взгляды «умеренных» консерваторов вполне согласовывались с военно-политическими действиями Гитлера в Европе, от которых впоследствии многие из них открестились.

Не случайно многие участники национал-революционного движения со временем примкнули к нацистам /А.Винниг, Г.- Г.Техов, Ф.Шаубеккер…/. Другие, пройдя через увлечение национал-социализмом, встали в «аристократическую» оппозицию к нему /Э.Юнгер, фон Заломон, Г.Эрхардт…/. Примкнули к коммунистам А.Броннен, А.Кукхоф…/. Четверть вожаков и публицистов «неоконсерваторов» /Никиш, В.Лаас, Петель, Х.Плаас, Ганс Эбелинг…/ перешли к национал-большевикам – составив три четверти участников нового движения. Остальные национал-большевики пришли из коммунистического лагеря.

Смещаясь влево, национал-революционеры объявили, что добиться национального освобождения, можно лишь предварительно достигнув социального, и что это может сделать только немецкий рабочий класс /Э.Юнгер, «Рабочий», 1932г./. Эти люди называли либерализм «моральным недугом народов» и считали СССР союзником в борьбе против Антанты. Их героями были Фридрих II, Гегель, Клаузевиц и Бисмарк.

Взгляды революционных националистов во многом совпадали с программами русских эмигрантских течений – «сменовеховцев» и особенно «евразийцев». Между журналами «Ди Тат» и «Евразия» установились тесные связи. Еще в 1921г. Н.П.Савицкий писал: «Чувство, именуемое «патриотической страстью»,… приводит к национал-большевизму. Лучшим в нынешних безмерно трудных обстоятельствах представляется сохранение годного политического аппарата большевиков при изменении их бессмысленной экономической политики… В области политической большевики сумели выделить годные элементы из всех слоев русского общества».

Национал-большевики после отделения от национал-революционеров добавили в список почитаемых имён Ленина, Сталина, а некоторые и Маркса. Они осуждали фашизм и нацизм, «переродившиеся» после 1930г., пропагандировали классовую борьбу, диктатуру пролетариата, Систему Советов и «Красную армию вместо Рейхсвера». Основной постулат национал-большевизма не уступал в резкой определенности излюбленным формулировкам гитлеровской партии. Он подчеркивал всемирно-историческую роль угнетенной /революционной/ нации в борьбе за построение тоталитарного национализма ради грядущего национального величия Германии. Национал-большевики призывали соединить большевизм с пруссачеством, установить «диктатуру труда» /рабочих и военных/, национализировать основные средства производства; опираясь на автаркию, ввести плановое хозяйство; создать сильное милитаристское государство под управлением фюрера /!/ и партийной элиты. Несмотря на ряд совпадений с программой НСДАП, все это далеко отстояло от центральной идеи «Mein Kampf» – искоренения большевизма и подчинения восточных территорий.

Для понимания национал-большевизма нужно отметить присутствие в рейхсвере сильной группы, выступающей за советско-германское сотрудничество. Её вдохновителем был главнокомандующий рейхсвера генерал Ганс фон Сект, активными сторонниками – военный министр Отто Гесслер и фактический начальник Генштаба Отто Хассе. Во время польско-советской войны Сект поддерживал контакты с Председателем РВС Советской Республики Троцким, считая возможным в союзе с Красной Армией ликвидировать Версальскую систему. Шоком для Запада было подписание в апреле 1922г. Раппальского договора, возобновившее дипломатические отношения между Германией и Россией в полном объеме. Это стало подтверждением русофильской прусско-немецкой традиции. «Фёлькишер Беобахтер», напротив, писала о «раппальском преступлении Ратенау», как о «личном союзе международной еврейской финансовой олигархии с международным еврейским большевизмом». После 1923г. начались закрытые военные контакты двух стран. Один из военных руководителей генерал Бломберг восторгался речью Ворошилова «За сохранение тесных военных отношений с рейхсвером».

Фон Сект излагал идеи сближения Германии с Советским Союзом до 1933г. /«Рейхсвер», «Будущее германского рейха», «Мысли солдата»/. До начала войны с СССР вели просоветскую пропаганду генералы и теоретики рейхсвера – Фалькенгейм, Г.Ветцель, фон Метч, Кабиш, барон фон Фрейтаг-Лорингхофен. Характерно изменение позиции крупных промышленников Германии. Если в начале 20-х годов Г.Стиннес, А.Фёглер и др. активно снабжали финансами антибольшевистское движение, то десятилетие спустя монополисты Э.фон Борзиг и П.Клёкнер после посещении СССР заручились планами закупки немецкого оборудования, воодушевленные масштабами предполагаемой выручки. Идеологические соображения у такого рода лиц всегда отступали перед возможностью обогатиться.

Постепенно события объединяли в Германии многих участников разворачивающейся мировой драмы. С первых дней революции в России национал-большевистские идеи «носились в воздухе». Октябрь 1917г. приветствовал издатель популярнейшего буржуазного еженедельника «Ди Цукунфт» М.Гарден в 2-х томном труде о современной истории «Война и мир» /1918г./. Ведущий политик и промышленник Вальтер Ратенау в эссе «Кайзер. Размышления» /1919/ с воодушевлением писал о «перспективах социализма».

Пионером национал-большевизма стал профессор, доктор права, ректор Берлинской высшей школы коммерции Пауль Эльцбахер /1868-1928/, депутат Рейхстага от Немецкой национальной народной партии /НННП/. Его статья в «Дер Таг» 2 апреля 1919г. была первым изложением идей национал-большевизма: соединение большевизма и пруссачества, Советская система в Германии, союз с Советской Россией и Венгрией для отпора Антанте. По мнению Эльцбахера, Россия и Германия должны были защищать от агрессии Запада Китай, Индию и весь Восток и установить новый мировой порядок /!/. Он одобрял «беспощадное наказание ленивых и недисциплинированных рабочих Лениным». Эльцбахер ожидал от подобного поворота событий сохранения старых культур, разрушавшихся «поверхностной цивилизацией Англии и Америки». «Большевизм означает не смерть нашей культуры, а ее спасение», – обобщал профессор.

Статья получила широкий отклик. Один из руководителей НННП, крупный историк и специалист по Востоку Отто Гётч также выступил за тесное сотрудничество с Советской Россией. Член партии Центра, министр почт И.Гисбертс заявил, что для сокрушения Версальской системы необходимо немедленно пригласить советские войска в Германию. В органе Союза сельских хозяев «Дойче Тагесцайтунг» /май 1919г./ появилась статья «Национальный большевизм», которая ввела этот термин в политический оборот в Германии. В этом же году П.Эльцбахер издал брошюру «Большевизм и немецкое будущее» и вышел из НННП после осуждения партией его публикации. Позднее он сблизился с КПГ, а в 1923г. вступил в инспирированную Коминтерном «Международную рабочую помощь». В том же 1919г. вышла брошюра профессора криминалистики, офицера первой мировой войны и антиверсальского активиста Ганса фон Хентинга /1887-1970/ «Введение к германской революции». Через два года Хентинг издал «Немецкий манифест» – наиболее яркое изложение идей национал-большевизма того времени. В 1922г. фон Хентинг установил контакт с лидером национального крыла коммунистов Генрихом Брандлером и стал военным советником в аппарате КПГ. Через брата-дипломата Хентинг поддерживал связи с рейхсвером и готовил в Тюрингии «красные сотни» для будущих действий.

В организационном плане идеи национал-большевизма пыталась воплотить в жизнь группа бывших радикалов, а позднее коммунистов, во главе с Генрихом Лауфенбергом и /евреем!/ Фрицем Вольфгеймом. Во время первой мировой войны историк рабочего движении Лауфенберг и его молодой помощник Вольфгейм, успевший побывать в США и пройти школу борьбы в анархо-синдикалистской организации «Индустриальные рабочие мира», возглавляли левое крыло гамбургской организации СДПГ. После революции 1918г. Лауфенберг некоторое время руководил гамбургским Советом рабочих, солдат и матросов. Вместе с Вольфгеймом он участвовал в организации КПГ, а после ее раскола перешел в Коммунистическую рабочую партию Германии /КРПГ/ вместе с 40% членов КПГ. Они призывали немецких рабочих к народной войне для создания Коммунистической Советской республики. К «патриотическим силам» эти лица относили националистические слои буржуазии, включая самые «реакционные».

В апреле 1920г. Лауфенберга и Вольфсгейма по требованию Коминтерна исключили уже из КРПГ. Через три месяца они вместе с бывшим редактором органа КПГ «Ди Роте Фане» Ф.Венделем основали «Союз Коммунистов» /СК/, принявший экономическую программу в духе «обобществленного хозяйства» известного левого экономиста Сильвио Гайзеля, уже проводившуюся в Баварской Советской республике. Постепенно к работе СК подключилась часть левых нацистов /Р.Шапке…/ и национал-большевиков /К.О.Петель…/.

Тогда же /1920/ оба бывших коммуниста в Гамбурге инициировали создание «Свободной ассоциации по исследованию германского коммунизма» /САС/ из офицеров колониальных частей генерала Леттова-Форбека, под руководством известных публицистов братьев Гюнтеров. Среди сторонников САС были крупные фигуры – Мюллер ван ден Брук, правительственный советник Севин, один из лидеров лево-нацистского движения в Веймарской республике Эрнст цу Ревентлов. К САС примкнул ряд лиц с академической подготовкой и множество бывших офицеров, большей частью молодого поколения /национал-большевики выше всего ценили военную дисциплину/. В августе 1920г. член САС советник юстиции Ф.Крюпфганс выпустил получившую широкий резонанс брошюру «Коммунизм как немецкая национальная необходимость». Через четыре года братья Гюнтеры и двое издателей основали в Гамбурге «Националистический клуб» с журналом «Немецкий фронт», а с конца 20-х годов издавали журнал «Молодая команда», близкий по направлению к национал-большевизму.

Вершина деятельности Союза Коммунистов пришлась на март 1921г., во время неудачной попытки путча со стороны КПГ и КРПГ. Тогда СК готовился включить в планируемое национальное правительство группу своих военспецов. В Гамбургском восстании /окт.1923/ Союз не участвовал, так как большинство его членов во главе с Вольфсгеймом накануне подверглись превентивному аресту.

В 1920-21гг. национал-большевистские идеи распространились среди баварских коммунистов. Там под влиянием фон Хентинга их пропагандировали в газете КПГ секретарь партячейки О.Томас и депутат ландтага Отто Граф. Они вступили в сотрудничество с крайне «реакционным» «Оберландом», возглавлявшимся капитанам Ремером, и за это были исключены из партии как «оппортунисты». Но контакты коммунистов с фрайкоровцами продолжались, например, во время боев в Силезии в 1921г.

Первый пик влияния национал-большевистских идей проявился во время оккупации Рура франко-бельгийскими войсками в 1923г., сопровождавшейся безработицей, голодом и анархией. Коммунисты занимали тогда важнейшие посты в фабзавкомах и комитетах контроля, сформировав около 900 пролетарских сотен /до 20 тыс. в одной Саксонии/. Они приняли политику сотрудничества с германскими националистами, которую провозгласил лидер КПГ и ведущий идеолог Коминтерна Карл Радек под названием «Курс Шлагетера».

На расширенном заседании Коминтерна /1923г./ в речи, посвященной памяти одного из культовых нацистских героев – убитого французами Альберта Лео Шлагетера, Радек призвал фашистов в союзе с коммунистами к борьбе с «антантовским капиталом». «Мы не должны замалчивать судьбу этого мученика германского национализма», – заявил Радек. – «Имя его много говорит немецкому народу… Шлагетер – мужественный солдат контрреволюции, заслуживает того, чтобы мы, солдаты революции, мужественно и честно оценили его… Если круги германских фашистов, которые захотят честно служить германскому народу, не поймут смысла судьбы Шлагетера, то Шлагетер погиб даром… Против кого хотят бороться германские националисты? Против капитала Антанты, или против русского народа? С кем они хотят объединиться? С русскими рабочими и крестьянами для совместного свержения ига антантовского капитала, или с капиталом Антанты для порабощения немецкого и русского народов? Если патриотические группы Германии не решаться сделать дело большинства народа своим делом и создать, таким образом, фронт против антантовского и германского капитала, тогда путь Шлагетера был дорогой в никуда». В заключение Радек критиковал гробовое спокойствие социал-демократов, утверждая, что активная сила контрреволюции перешла теперь к фашистам.

Неискушенным в хитроумной политике Коминтерна немецким националистам эта речь показалась откровением прозревшего коммуниста. Было забыто еврейское происхождение Радека, в другое время бывшее для левых нацистов символом извечного приспособления этих лиц. Но М.Шойбнер-Рихтер писал в «Фёлькишер Беобахтер» о «слепоте значительных мужей Германии, не желающих замечать угрожающей большевизации Германии». Еще раньше Гитлер заявлял, что 40% немецкого народа стоит на марксистских позициях, и это самая активная его часть, а в сентябре 1923г. он говорил, что воля направляемых из Москвы коммунистов тверже, чем у обрюзгших мещан вроде Штреземана.

В это время возможность сотрудничества с КПГ обсуждали Цу Ревентлов и другие национал-революционеры, а «Ди Роте Фане» печатала их выступления. НСДАП и КПГ выступали на собраниях друг у друга. Один из руководителей НСДАП «периода борьбы» Оскар Кёрнер, второй председатель партии в 1921-22гг. /первым был Гитлер/, на партийном собрании заявил, что национал-социалисты хотят объединить всех немцев, и говорил об общности с коммунистами, чтобы положить конец «хищничеству матерых волков биржи». По приглашению штутгартской организации НСДАП на ее собрании выступил активист КПГ Г.Ремеле. Речь Радека приветствовала Клара Цеткин, а лидер левой фракции в КПГ Рут Фишер писала: «Кто призывает к борьбе против еврейского капитала, тот уже участвует в классовой борьбе, даже если сам не подозревает об этом». В свою очередь, нацисты и «фёлькише» звали к борьбе против евреев в КПГ, обещая взамен свою поддержку.

В 1923г. появились брошюры: «Свастика и советская звезда. Боевой путь коммунистов и фашистов» и «Дискуссия между Карлом Радеком, Паулем Фрейлихом, Э.- Г. цу Ревентловым и М. ван ден Бруком» /двое первых – лидеры КПГ/. Коммунисты и националисты всех мастей боролись рука об руку против французов в Руре. – Лидер здешней военно-политической организации КПГ Анри Робинсон – «Гарри» в 1942г. был арестован в Париже гестапо и казнен как резидент ГРУ /!/. В Восточной Пруссии бывший офицер, коммунист Э.Волленберг активно сотрудничал с фрайкором «Оргеш».

Но уже в конце 1923г. в руководстве КПГ начала преобладать линия на свертывание союза с националистами. Их объявили «слугами крупного капитала, а не бунтующими против капитала мелкими буржуа», как считали Фрёлих, Ремеле и другие сторонники сотрудничества. Тут сыграла роль непреодолимый для национал-революционеров и нацистов антисемитизм. Несмотря на пятикратную /!/ смену руководства КПГ в Веймарской Германии, в каждом из них евреи составляли огромный процент, фактически доминируя, но оставаясь на втором плане. Руководящие роли исполняли: еврейка Роза Люксембург при немце Карле Либкнехте, затем единолично еврей Пауль Леви, еврей А.Тальгеймер при немце Генрихе Брандлере, еврей Аркадий Маслов при немке Рут Фишер, евреи Х.Нойман, а затем В.Хриш при немце Эрнсте Тельмане. Не составляли исключения инструкторы, представители и сотрудники Коминтерна в Германии: Радек, Яков Рейх – «товарищ Томас», Август Гуральский – «Кляйне», Белла Кун, Михаил Грольман, Борис Идельсон и другие. Неопределенную границу между правыми либералами и консерваторами тогда можно было установить по тому, объясняют ли они особенности русской революции преобладающим участием евреев в ее руководстве, или находят другие объяснения.

Между тем, в начале 20-х годов резко увеличилось число националистических организаций за счет преобразования многих фрайкоров в гражданские «союзы». Некоторые при этом левели, приобретая ярко выраженный национал-большевистский характер. Один из самых крупных союзов, проделавших подобную эволюцию, – «Бунд Оберланд» возник из «Боевого союза», основанного в 1919г. для борьбы против левых в Баварии членами знаменитого «Общества Туле», в составе которого были основатели и первые функционеры НСДАП – Антон Дрекслер, Дитрих Эккарт, Готфрид Федер, Карл Харрер, Рудольф Гесс, Макс Аманн. В следующем году несколько десятков тысяч оберландовцев сражались против «Красной армии Рура», а в марте 1921г. дрались с поляками в Верхней Силезии. Они активно участвовали в «Капповском путче», входя вместе с геринговскими СА и ремовским «Союзом имперского военного флага» в «Рабочее содружество отечественных боевых союзов».

Основали «Оберланд» офицеры братья Ремеры. Один из них – Йозеф Ремер /«Беппо»/ стал военным лидером организации. Формальным руководителем «Оберланда» числился крупный правительственный чиновник Кнауф, но в августе 1922г. Ремер выгнал его за «сотрудничество с буржуазией»/!/. Новым председателем стал будущий участник «Пивного путча», впоследствии группенфюрер СС Фридрих Вебер /1892-1955/, также вскоре отстраненный Беппо Ремером. После путча фактически существовало два «Оберланда» – Ремера и Вебера. Летом 1926г. Й.Ремера арестовали при встрече с Брауном – одним из лидеров нелегального военно-политического аппарата КПГ и советским разведчиком. В «Оберланде» произошел кризис. Часть его членов во главе с Остеррайхером перешла в НСДАП, группа Беппо через некоторое время обосновалась в КПГ.

В это время левую линию пыталась проводить часть ведущих функционеров НСДАП, и не только из тактических соображений. Соратник Гитлера полковник Макс Бауэр в заметках о путешествии в «Страну красного царя» писал, что его мнение об СССР и руководителях партии изменилось после знакомства с очень многим, что соответствовало его консервативным и милитаристским принципам. В 1926г. руководитель нацистской фракции в рейхстаге и будущий министр внутренних дел Германии Вильгельм Фрик, внес предложение об экспроприации имущества «банковских и биржевых князей и других паразитов народа».

«Оберланд» Вебера в этом году принял национал-революционную программу ван ден Брука и создал параллельный союз «Товарищество Третьего Рейха» под председательством национал-большевика Эрнста Никиша, с тех пор олицетворявшего это течение в целом. Никиш в своей газете «Видерштандт» нападал на национал-социалистов, видя в них враждебную силу романизации на немецкой земле, притупляющую остроту борьбы против Версаля. Он осуждал урбанизацию, буржуазный декаданс и капиталистическую денежную экономику. Критика большевизма, по мнению Никиша, означала отрицание того русско-азиатского образа жизни, в котором заключалась единственная надежда на ее «эвакуацию с перины английской проституции».

В 1929г. три четверти членов веберовского «Оберланда» вместе с лидером вступили в НСДАП, а оставшиеся 500 человек в сентябре 1930г., перед выборами в рейхстаг призвали своих сторонников голосовать за КПГ, опубликовавшую перед этим «Программу национального и социального освобождения германского народа» /то же сделали многие националистические объединения/. В 1931г. «Бунд Оберланд» Ремера организационно слился с кружком Э.Никиша и принял название «Товарищество сопротивления» с отделениями в крупных городах Германии.

Беппо Ремер и его люди тогда же открыто объявили о приверженности коммунизму. Во время «Ночи длинных гожей» Ремера арестовали. По выходе он создал из бывших оберландовцев нелегальную организацию «Революционные рабочие и солдаты». Используя личные контакты с группой высших офицеров /Э.Диттель, Риттер фон Грайм, фон Хаммерштайн-Экворд, Вильгельм Лист – все будущие генералы и генерал-фельдмаршалы Гитлера!/, Беппо продолжал шпионить на СССР. После прихода к власти национал-социалистов Ремера вновь арестовали и казнили по обвинению в покушении на Гитлера.

Большое распространение идеи национал-большевизма получили в крестьянском движении Веймарской республики. Акты насилия и террор распространились в этой среде после того, как многие его лидеры /Бодо Узе, фон Заломон, Х.Плаас – бывшие офицеры и фрайкоровцы/ примкнули к КПГ, пройдя через националистические союзы и НСДАП.

Начало 30-х годов вновь резко оживило национал-большевистское движение, так как мировой экономический кризис тяжелее всего отразился на Германии. Центрами национал-большевизма становятся небольшие кружки активистов. Если в 20-е годы они собирались вокруг близких по духу национал-революционных изданий /«Ди Тат», «Коменден», «Формарш»…/, то теперь у них появились собственные: «Умштюрц» Вернера Ласса, «Гегнер» Х.Шульце-Бойзена, «Социалистише Нацьон» Карла-Отто Петеля, «Форкемпфер» Ганса Эбелинга… Всего в этих кружках состояло до 10 тыс. человек. Для сравнения: численность военных националистических союзов в конце 20-х годов составляла от 6-15 тысяч /«Викинг», «Бунд Танненберг», «Вервольф»/ до 70 тыс. членов /«Младогерманский Орден»/. «Стальной шлем» тогда насчитывал несколько сот тысяч человек, а военизированная организация КПГ «Союз красных фронтовиков» – 76 тысяч.

Сравнительная малочисленность национал-большевистских организаций начала 30-х годов компенсировалась их большой активностью и значительным числом близких по ориентации объединений. В числе прочих к ним примыкали «Немецкое социалистическое боевое движение» Готтхарда Шильда, «Младопрусский союз» Юппа Ховена, «Немецкий социалистический рабоче-крестьянский союз» Карла Бааде.

Каждая национал-большевисткая организация имела особенности. «Видерштандт» Э.Никиша выступал в основном по внешнеполитическим вопросам, ратуя за германо-славянский блок «от Владивостока до Флессингена»; «Форкемпфер» делал упор на плановую экономику, «Умштюрц» пропагандировал «аристократический социализм» /большую популярность здесь имела работа Ленина «Что делать»!/, «Социалистише Нацьон» соединяла национализм с идеями классовой борьбы, диктатуры пролетариата и Советов; «Гегнер» внушал ненависть к Западу, призывая германскую молодежь к революции в союзе с пролетариатом. Все вожаки этих групп, за исключением Никиша, были выходцами из ультраконсервативного лагеря.

В стороне от этой пятерки собственно национал-большевистских групп стоял сходный по тактическим действиям «Рабочий кружок «Ауфбрух» /«Прорыв»/. Его возглавляли бывшие лидеры «Оберланда» – офицеры Беппо Ремер, К.Дибич, Г.Гизеке и Э.Мюллер, писатели Бодо Узе и Людвиг Ренн, бывшие штрассеровцы Р.Корн и В.Рем. Эта организация, действовавшая в Берлине и пятнадцати германских землях, насчитывала 300 активистов. Она полностью контролировалась КПГ и занималась переманиванием командных кадров для своих боевых групп при создании ударного кулака в борьбе за власть.

Появление этой группы было связано с очередной пропагандистской кампанией Коминтерна – так называемым «курсом Шерингера» /бывшего офицера фрайкора/ на привлечение в КПГ антиверсальскими лозунгами средних слоев, в том числе «революционно-пролетарских» элементов из нацистской среды. Лейтенант Рихард Шерингер, приговоренный в 1930г к заключению за национал-социалистическое разложение войск рейхсвера, в тюрьме осознал, что «политика силы по отношению к западным державам возможна только с предварительным уничтожением либерализма, пацифизма и западного декаданса». «Курс Шерингера», задуманный как масштабное предприятие, проводился с августа 1930 до октября 1932г. и принес значительные плоды. Под его влиянием в КПГ перешло множество национал-большевиков, бывших фрайкоровцев и нацистов, руководителей национального крестьянского /«Ландфолькбевегунг»/ и молодежного движения /Эберхард Кёбель, Герберт Бохов, Ганс Кенц и др./. В результате КПГ резко увеличила численность и голоса на выборах.

Все же в результате резкой поляризации сил гораздо большее число бывших фрайкоровцев и членов националистических союзов перешло в НСДАП и СА, особенно во второй половине 1932г. Сторонники строгой дисциплины и твердого курса сделали тогда окончательный выбор, в то время как масса лиц с неустойчивыми взглядами продолжала кочевать по организациям и партиям. К тому времени «курс Шерингера» был снят Москвой с повестки дня. Это решение имело достаточно рациональное объяснение, так как у власти в Германии находился «западник» фон Папен, и советская компартия решила переориентироваться на союз с Францией, приказав КПГ следовать новому курсу.

С приходом к власти Адольфа Гитлера национал-большевистское движение в Германии было легко и быстро ликвидировано. Его участники эмигрировали /Эбелинг, Петель…/, подверглись репрессиям /сотни сторонников Никиша в 1937г./ или были убиты при нелегальной работе, как Д.Шер. Журнал Эрнста Никиша «Видерштанд» закрыли в 1934г., а его через пять лет приговорили к длительному сроку заключения. Подтверждались опасения «правых» нацистских идеологов, предупреждавших в «период борьбы» о провокационности большевистских тенденций с нестойкой национальной окраской. В ранней брошюре «Чума в России» Альфред Розенберг писал об угрозе «движения западно-азиатского духа против Европы». Либеральная пресса реагировала по-своему. Когда в июне. 1921г. православный национал-социалист Макс Шойбнер-Рихтер, – близкий друг и наставник /!/ Адольфа Гитлера, убитый во время «пивного путча», организовал конгресс русских монархистов в Бад-Рейхенгалле, крупная буржуазная газета писала о «правых большевиках, собравшихся благодаря мягкости правительства Кара». Уже к 1923г. КПГ создала в Германии обширную разведслужбу, которой полностью руководили советские спецы, превратившие немецкую промышленность в стеклянный дом, просматриваемый из Москвы. В феврале-марте 1925 в Лейпциге прошел «процесс ЧК» над участниками коммунистического путча 1923г. Осудили советского военного лидера восстания А.Скоблевского /«Гельмута»/ и руководителя террористической группы «Т» Феликса Ноймана, готовившего покушение на ведущего сторонника сближения с Россией генерала фон Секта.

После 1933г. значительная часть национал-большевиков проявила себя в сфере шпионажа в пользу СССР. Здесь отличились Х.Шульце-Бойзен и Харнак – лидеры «Красной Капеллы», казненные после её разоблачения. Харнак возглавлял «Сообщество по изучению советского планового хозяйства», вдохновлявшееся идеями профессора Ф.Ленца, а обер-лейтенант Шульце-Бойзен до 1933г. издавал национал-революционный журнал «Гегнер», критикуя «косность Запада» и «американское отчуждение». Работали на советскую разведку: бывший редактор «Ди Тат» Адам Кукхоф /1887-1943/, Беппо Ремер со своими оберландовцами; Г.Бохов, Г.Эбелинг, д-р Карл Хаймзот /псевдоним в советской разведке – «доктор Хитлер»!/. Влияние национал-большевистских идей испытали ведущие заговорщики против Гитлера братья Штауфенберги /бывшие «консервативные революционеры»/.

В начале 1933г. Никиш, Петель и др. пытались выдвинуть единый избирательный список в рейхстаг во главе с лидером крестьян-террористов Клаусом Хаймом. Петель опубликовал «Национал-большевистский манифест». Но было уже поздно. Под занавес Э.Никиш выпустил книгу «Гитлер – злой немецкий рок» /1932/. Движение завершило практическую часть своей истории. По мнению исследователя А.Севера национал-большевикам для овладения властью не хватало «оригинальности, бесстрашия и активности». Но эти качества, как многие другие, присущи лишь подлинно народным вождям, идеология которых целиком совпадает с настроением масс. История отсеивает всех, кто придерживается промежуточных позиций, пытаясь претворить в практику несовместимые убеждения.

Провалилась и тактика «единого фронта» близких по идеологии крупных левых движений. В конце 20-х – начале 30-х гг. не было ни одного серьезного случая сотрудничества СДПГ и КПГ на руководящем уровне. С другой стороны, определенные плоды приносила в то время совместная тактика НСДАП и КПГ. 20 октября 1930г. на совместном митинге в Берлине /300 коммунистов и 1200 нацистов/ выступали Геббельс и Нойман. В августе 1931г. НСДАП и КПГ вместе голосовали против прусского правительства, возглавлявшегося СДПГ. В апреле 1932г. центральный коммунистический орган «Роте Фане» выдвинула лозунг: «Красный натиск на Красную Пруссию!», после чего в июне при поддержке КПГ нациста избрали председателем прусского ландтага, а в июле фон Папен, опираясь на парламентское большинство НСДАП и КПГ, ликвидировал социал-демократическое правительство Пруссии. Наконец, 3 ноября 1932г. партии провели совместную забастовку транспортников Берлина. Этот парадоксальный расклад сил отражал логику борьбы за немецкий народ.

Приход национал-социалистов к власти д е м о к р а т и ч е с к и м п у т е м мгновенно изменил политическую ситуацию в Германии. Все партии, включая СДПГ, проявили готовность к участию в работе по созданию народной общности и понимание собственных упущений и ошибок в период Веймарской республики. Массы лишившихся иллюзий партийцев устремились в НСДАП и СА, в том числе более пятисот руководителей компартии. Двое когда-то особенно радикальных членов КПГ опубликовали брошюру «От советской звезды к свастике через концентрационный лагерь». Многие высшие коммунистические функционеры сотрудничали с гестапо. – Бертольд Карване и депутат рейхстага от КПГ Мария Реезе стали видными национал- социалистами. В 1941г. бывшие председатели фракций КПГ в рейхстаге и прусском ландтаге Торглер и Каспер работали в Восточном отделе Имперского министерства пропаганды. Эрнста Тельмана арестовали по доносу его близкого соратника. Рабочий – поэт Макс Бартель – близкий друг Вилли Мюнценберга писал в газете Геббельса «Ангрифф»: «По сравнению со старыми рабочими-партийцами национал-социалистическая партия – цветущий весенний луг». Группа молодых левых из пражской эмиграции /«Новый почин»/ во главе с бывшими коммунистами В.Левенгеймом и Р.Лёвенталем по-новому определяли природу национал-социализма, а социал-демократ В.Шифф объявил причиной фашизма не реформистский, но революционный дух.

Летом 1933г. журнал Коминтерна признал, что в марте и апреле «рабочие массы потоками устремились к фашизму», первым впечатлением был «колоссальный триумф фашизма». Во многих местах произошли стачки, но скоро все попытки коммунистов собраться с силами нейтрализовало гестапо. Партия понесла новые тяжелые потери. Уже в июле Гитлер объявил о завершении бескровной революции национал-социалистов. Расправа с оппозицией в СА устранила реальную угрозу потрясений. Почти все старое чиновничество сохранило свои места. Организация промышленной верхушки лишь изменила свое название и поменяла некоторых функционеров, а в военном руководстве не произошло заметных изменений. Но сотрудничество рейхсвера и Красной Армии завершалось. Карл Радек неожиданно выступил в «Правде» против «ревизионизма». Корректировка советского курса сопровождалась назначением сторонника прозападной линии еврея М.Литвинова министром иностранных дел СССР. Советский Союз вошел в Лигу Наций, которую перед тем долго называл сборищем поджигателей войны. Однако Сталин не собирался полностью порывать с Германией, и через несколько лет открылись новые возможности для сближения. В марте 1939г. советский вождь произнес речь, обвинив западные страны в натравливании Германии на СССР, а в апреле Литвинов был заменен Молотовым.

Но и в Германии не прерывалась «раппальская» линия. Второй человек в Рейхе Герман Геринг много сделал для продолжения связей между двумя странами. В Германии уже некоторое время бытовали размышления об ослаблении идеологического противоборства и констатировали «национализацию большевизма» /!/ в духе идей русской эмиграции начала 20-х годов. В 1936г. Гитлер в меморандуме о задачах 4-х – летнего плана открыто ссылался на «грандиозный план» советского государства и требовал хозяйственной мобилизации. Он грозил расправиться с «кое-какими коммерсантами», а в следующем году сказал, что если частное хозяйство не выполнит 4-х-летний план, то государство перейдет к полному контролю над экономикой. Геринг же подчеркнул, что в связи с масштабами задачи, как получение прибылей, так и соблюдение законов не имеют значения. Я.Шахт обрушился на такие воззрения и в конце 1937г. ушел в отставку. В Зальцгиттере при создании «Государственных предприятий им. Г.Геринга» появились зачатки государственной или партийной экономики.

Подобные явления означали большее, чем заимствование чужих идей. Верхушка национал-социалистов во главе с самим фюрером искала пути воплощения государственной идеологии, свободной от незримого диктата частного капитала. Но даже если со стороны Гитлера это было тактическим приемом для выигрыша времени, не связанным с позицией левых нацистов, то ряд ответственных лиц III Рейха с энтузиазмом воспринял такой поворот событий /Геббельс, Риббентроп и др./. В июне 1939г. эстонский посол сказал статс-секретарю МИД Германии Вайцзекеру, что в Москве не доверяют демократическим государством в большей степени, чем тоталитарным. Высокие чины министерств иностранных дел СССР и Германии, беседуя, пришли к выводу, что при всех различиях общее в идеологии Рейха, Италии и Советского Союза – враждебная установка к капиталистическим демократиям. «О непримиримых противоречиях речь идти не может, так как Коминтерн уже не занимает господствующего положения, большевизм все больше сплавляется с национальной историей России, а мировая революция откладывается Сталиным до греческих календ», – сообщали немецкие участники.

В обращении к НСДАП 1 января 1940г. Гитлер обратил гнев исключительно против «плутократических сил» и «еврейско-капиталистического мирового врага», который находится в упадке, тогда как «молодым нациям и системам принадлежит будущее» /!/. В последующие месяцы он не раз высказывался положительно о Советском Союзе, прежде всего в личной корреспонденции. 8.03. Гитлер писал Муссолини, что Россия со времен победы Сталина без сомнения переживает период изменения большевистских принципов в направлении национального российского уклада жизни, и поэтому отсутствует интерес и повод к борьбе, тем более, что обе экономики чрезвычайным образом дополняют друг друга. После второго посещения Москвы Риббентроп и гауляйтер Гамбурга Форстер утверждали, что их беседы с ведущими советскими лицами протекали как со старыми партийными товарищами.

Однако логика событий влекла фюрера по ранее проложенному им курсу. И в речи 3 октября 1941г. он назвал большевизм и капитализм «крайностями, одинаково удаленными от принципа справедливости», за осуществление которой державы Оси ведут борьбу в стремлении придать Европе новый, лучший облик. Гитлер неоднократно заявлял, что он осуществил другую, лучшую революцию, чем большевики, так как она дала возможность занять государственные посты самым бедным, причем «творческая сила старых сословий» не ущемлялась и национальная собственность не была уничтожена.

В последние годы национал-социализма его облик оставался таким же, как у истоков, когда произошло непрочное слияние революционного народного движения с руководящими прослойками из традиционной элиты. Но именно благодаря этому в национал-социализме существовали тенденции, указывающие на его типологическую новизну. Возможно, они могли быть доведены до конца, если бы это самобытное политическое движение взяло из большевизма то, что заслуживало внедрения в дополнение к собственным построениям. В беседе с руководителями Рейха и гауляйтерами в мае 1943г. Гитлер представил Сталина и большевизм как образец для внутренней структуры своего режима. В свою очередь, рейхсфюрер СС Гиммлер заявлял, что Германия одержала победу на Западе, так как являлась «революционной» по сравнению с этими буржуазными государствами. 22 июля 1944г., в день покушения на Гитлера рейхслейтер Роберт Лей обрушился на «свиней с голубой кровью» и при большом одобрении аудитории потребовал, чтобы «немецкая революция вернула все, что они промотали».

Знаменитая речь рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса 18.02.43г. с призывом к «тотальной войне» получила огромный резонанс еще и потому, что в ней провозглашалась необходимость отмены всяких «привилегий». Еще раньше в выступлениях Гитлера начались резкие нападки на правосудие и чиновников. После июльского заговора он публично и в частных беседах осуждал «прогнившие и упадочнические высшие сословия… этот буржуазный сброд». Гитлер считал, что «интеллигенты и ученые не годятся для создания сообщества, совершенно сплоченного по мировоззрению», так как они «никчёмны и вредны». В последних беседах /февраль-март 1945г./ фюрер, объясняя причины поражения своей революции, говорил, что немецкая политика в значительной степени делалась генералами и дипломатами – «людьми вчерашнего дня». Он назвал «закосневшую буржуазию» «бессердечным и безродным отродьем», противодействовавшим его идее перестроить немецкое общество на всесословных принципах, в едином идеологическом духе.

Оценивая перспективы и неудачи национальных левых движений в Германии, представлявших в совокупности уникальное явление, следует добавить, что достаточно влиятельные группы левой ориентации существовали в 20-40-е годы и в ряде других стран. В 1929г. шведская секция Коминтерна исключила из III Интернационала руководство компартии Швеции за «правый уклон». Её лидеры Нильс Флюг и Кари Чильбум выступили против нового курса Коминтерна – «класс против класса». В начале 30-х гг. исключенная группа объединилась с небольшой социал-демократической группой в Социалистическую партию Швеции. Во второй половине 30-х годов СПШ, еще называвшая себя марксистско-ленинской, стремительно эволюционировала к национал-социализму. На деньги германского посольства она издавала свою газету. Один из основателей Коммунистического интернационала молодежи Н.Флюг стал ярым национал-социалистом. В 40-е годы Социалистическая партия Швеции была крупнейшей нацистской организацией, объединив вокруг себя более мелкие группы той же ориентации. Во время второй мировой войны шведское правительство преследовало ее за активную прогерманскую деятельность.

В Италии Муссолини и подавляющее большинство фашистских лидеров были выходцами из левореволюционного крыла Итальянской социалистической партии, на базе которого образовалась коммунистическая партия. Многие коммунисты также перешли в фашистское движение. Один из основателей и фактических лидеров ИКП начала 20-х гг. Николо Бомбаччи в 40-е годы стал секретарем фашистской партии и вместе с Муссолини был автором второго, последнего фашистского манифеста. До этого он входил в Исполком Коминтерна, приезжал на все его конгрессы, за исключением 1-го, и встречался с Лениным. Раньше Н.Флюга Бомбаччи вступил в конфликт с Коминтерном, в конце 20-х гг. вернулся в Италию из эмиграции и редактировал небольшой лево-фашистский журнал «Прометео». В конце войны партизаны казнили Н.Бомбаччи вместе с Дуче. Левая фракция фашистской партии во главе с Джузеппе Боттаи, мало отличавшаяся от ИКП, активно действовала в Италии в 20-40-е годы. В середине 30-х гг. среди молодых левых фашистов, вокруг сына Муссолини Витторио сложилась группа так называемых «диссидентов» /«универсальных фашистов»/, превозносившая социалистическое строительство в СССР и особенно Сталина. После разгона группы часть ее перешла в ИКП, другие создали «Революционную социалистическую партию» и после войны также слились с коммунистами. Интересно, что тайная террористическая группа в рядах фашистской партии, инспирированная Муссолини для расправы с политическим противниками, называлась «ЧК из Виминале» /см. советский фильм «Убийство Матеотти»/.

Первым национал-большевиком Франции был Жак Дорио, рабочий-металлург, основатель французского комсомола, затем член Политбюро и секретарь ЦК ФКП, мэр «красного пригорода» Парижа Сен-Дени, часто сидевший в тюрьме за участие в беспорядках и потому популярный в СССР. В свое время он поддерживал дружеские отношения с Лениным, Сталиным и Мао Цзедуном. В начале 30-х гг. Дорио был конкурентом заурядного Мориса Тореза, но совершил ошибку, за полгода до приказа из Москвы выступив инициатором Народного Фронта, чем воспользовался Торез, выставив его из ФКП. Тогда Дорио создал «Народную партию Франции», структурно копировавшую ФКП и ставшую одной из крупнейших фашистских партий мира. Жак Дорио активно сотрудничал с оккупационным режимом. Он приезжал на Восточный фронт подбодрить французских добровольцев, а в феврале 1945г. погиб при бомбежке в Германии в форме немецкого офицера. В его партию входили многие бывшие коммунисты, включая членов ЦК и Политбюро.

Во Франции действовали и другие фашистские группы, созданные коммунистами. Член Политбюро и секретарь ЦК ФКП, рабочий Марсель Життон – 3-й человек в партийной иерархии, после подписания советско-германского пакта порвал с коммунистами, создав «Нацистскую рабоче-крестьянскую партию». За протест против Пакта он попал в список бывших депутатов-коммунистов, подлежавших уничтожению, и в сентябре 1941г. члены военной организации ФКП застрелили его в Париже.

Среднее звено Французской коммунистической партии с началом второй мировой войны выдвинуло лозунг братания с германскими солдатами, свержения французского правительства и создания новой «Парижской Коммуны» из «патриотических элементов», включая фашистов. Торез и другие вожаки ФКП сбежали в Москву, а рядовым членам партии разъяснили, что они руководят нелегальной борьбой во Франции. Коммунистическая партия поэтому подверглась репрессиям. Многие ее активисты были интернированы, но после прихода немцев выпущены на свободу. ФКП пыталась сотрудничать с новыми властями и даже пыталась наладить легальный выпуск газеты «Юманите», пропагандируя идею «национального правительства». Только после 1941г., получив приказ из Москвы, она начала активную борьбу против оккупационной власти.

В целом история континентальной Европы 20-40-х годов отмечена торжеством тоталитаризма над демократией с ее сомнительными свободами. Существует две точки зрения на тоталитарный режим в крупном государстве. Большинство «политологов» внушают населению, что участие в тоталитарном движении дегуманизирует человека, так как его фанатичная вера оправдывает любое преступление, уводит от реальной жизни и обманывает, обрекая на гибель. Но есть и другое мнение. Независимые исследователи утверждают, что тоталитарное движение придает жизни его участника подлинный смысл, возможность реализовать свои способности, обрести истинных друзей и реальный авторитет, превратившись из жертвы закулисных манипуляций в творца истории. История учит, что коренные пороки демократии – власть меньшинства и его денег, неограниченная свобода, ломающая все традиции народов и влекущая их к вырождению, – могут быть устранены лишь путем внедрения в массы сознания общности каждого человека с судьбой государства и всего народа.

Перед приходом к власти НСДАП Германия переживала трагическую пору разрушения. Торговцы, наживаясь на голоде и постоянной девальвации марки, покупали товары за границей и продавали их в Германии по заоблачным ценам, используя для своих целей Рейхсбанк. Они ловко и незаметно проникали в высшие эшелоны власти, заводили полезные знакомства в министерствах, оказывая с их помощью влияние на ведущих лиц государства, обязанных защищать неимущих от произвола эксплуататоров. Скандалы, связанные с галицийскими евреями-банкирами Кутицкером, Барматом и Скляреком, пошатнули до основания финансовую систему страны и вызвали бурное возмущение общественности. Братья Бармат, высланные из Германии, продолжили бессовестные аферы в Голландии, где за год до этого уже прогремел скандал, связанный с их криминальной деятельностью, а три брата Склярек продолжали свои мерзкие делишки в Чехословакии. [Прим. ред. сайта: В 1990 гг. похожую ситуацию можно было наблюдать в России. Читайте на эту тему книгу Владислава Тихомирова «ООН против криминального Ельцина».]

Разрушительную работу, начатую спекулянтами, продолжили короли немецкой индустрии. Лидер тяжелой промышленности Гуго Стиннес, начинавший с поставок угля государству, скупил всех конкурентов и разорил все предприятия средней величины. Так же вели себя знаменитый магнат Тиссен и Кирдорф, распоряжавшийся секретным фондом тяжелой индустрии. Ежечасно росла инфляция, и к ней нельзя было приспособиться, несмотря на ежедневную выплату жалованья. К полудню цена вещи могла увеличиться в 3-4 раза. За один доллар уже давали 4,2 триллиона /!/ марок. Всюду внезапно появились бесчисленные толпы иностранцев с пачками долларов, фунтов и франков, скупавшие предметы первой необходимости и произведения искусства, которые немцы уже не могли приобрести. В такой аморальной обстановке в Германии быстро развилась ксенофобия и антисемитизм.

Тогда-то набиравший силу, но лишенный необходимых средств национал-социализм воспользовался финансовыми предложениями дальновидных немецких промышленников, почуявших приближение краха нелепой Веймарской системы. В 1930г. СА финансировались исключительно Тиссеном и его друзьями, в то время, как Яльмар Шахт через Германа Геринга свел Адольфа Гитлера с другими воротилами экономики. Так начался период бурного обогащения немецких промышленников и банкиров, завершившийся грандиозной войной, соответствовавшей объему накопленных вооружений, – и новой трагедией для Германии.

Возникает вопрос: можно ли было совместить левый и правый национализм в Германии и по-иному направить немецкую историю? Народный вождь отверг постоянную готовность Грегора Штрассера и его левых сторонников к компромиссам, выходящим за пределы тактической целесообразности, с любыми оппозиционными силами, включая социал-демократов, и установку на почти полную национализацию экономики. Неприемлемой для руководителя НСДАП была позиция Эрнста Рема в важнейших вопросах предстоявших преобразований: планы анархической реорганизации армии /обилие военизированных групп под одним руководством/, а также – исключительная направленность на внутреннюю жизнь искалеченной Версалем Германии. В национал-большевизме фюрера не устраивала его слепая ориентации на Восток и копирование советского опыта в экономике и в политической структуре общества.

У Адольфа Гитлера в руках были все рычаги для наилучшего сочетания достоинств национально-социалистического устройства Германии. До 1939г. его политика, внутренняя и внешняя, была почти безупречной. Ни одна другая сила, «реакционная» или левая, не была в состоянии освободить страну от чудовищных пут Версальской системы методами, безошибочно примененными фюрером, в том числе во внешней политике. Достаточная социальная справедливость была достигнута в Германии и без тотальной национализации. Даже интенсивные военные приготовления оправдывались необходимостью, и не столько проблематичной угрозой с Востока, сколько политикой Запада, стремившегося столкнуть Германию с СССР.

И если Гитлер не мог изменить природу буржуазного строя, то у него была возможность создать исторически новый социальный строй. Автаркии следовало добиваться, прежде всего, в финансовой сфере, ликвидировав обязывающие международные связи немецкого капитала. Тогда появлялась возможность переориентации военных планов. Завоевание «восточных пространств» оказалось нереальным и ошибочным. После драматического по своим последствиям нападения на Польшу единственно логичным представлялся курс на военный разгром Англии, руководство которой, как и пронизанная интернациональным духом немецкая финансово-промышленная корпорация, несли немалую ответственность за все последовавшие события. На Германию тогда интенсивно /и охотно!/ работала почти вся Европа, завоеванная и нейтральная. Нападение на Советский Союз привело к мировой трагедии, в измененном виде длящейся до наших дней.

История должна, наконец, научить народы. Поборники разрушительной демократии, опирающейся на мировые финансы, одержат победу, если из-за ужасов, связанных с прошлым Германии, запретить исследование путей, ведущих к национальному социализму. Необходимо учесть трагические ошибки и утраченные возможности воплощенного в 30-е годы в Германии государственного строя. Исторический урок для крупного государства, содержащийся в опыте национал-социализма, состоит в необходимости своевременного устранения всех препятствий на пути национально-государственного строительства, – прежде всего всеобщей коммерциализации общества и психологии индивидуализма – главных черт буржуазного образа жизни. Индивидуализм порождает мятущийся революционный дух и его вечную тягу к общественным потрясениям – другую угрозу устойчивому государственному порядку. Будущее национальное руководство России должно осознать необходимость создания единой народной общности, как залога государственной силы на долгие времена.
Игорь Бестужев

Автор начинает статью с «чистосердечного признания». Он сразу же заявляет, что антифу «существующий строй устраивает в общих чертах», а его, в свою очередь, устраивает антифа. Напрашивается вопрос: чем же в таком случае автору не угодили фашисты? Ведь борьба левых против фашизма, как родового понятия, обозначающего определенный тип реакционной идеологии, всегда была обусловлена как раз тем, что фашистов «устраивает в общих чертах существующий строй» при котором эксплуатацию человека человеком они маскируют псевдопатриотической демагогией про «общенациональное единство и надклассовую солидарность». Антифа же являются зеркальным отражением фашистов, разница только в том, что они свою защиту буржуазной системы прикрывают либеральной, псевдоинтернационалистической (на самом деле космополитической) риторикой и нелепыми воплями об «угрозе фашизма». Получается, что фашизм для них плох не тем, что обслуживает господство эксплуататорского меньшинства над трудящимся большинством, а тем, что он ущемляет права различных меньшинств, столь дорогих антифе и её богатым хозяевам из капиталистических фондов, на один из которых, кстати, зарегистрирован домен antifa.ru (Youth Human Rights Movement). Таким образом, «антифашизм», как ранее отмечал Жиль Дове, является наихудшим продуктом фашизма и стал в наше время намного более опасным для революции явлением, чем сам фашизм. Подменить классовую борьбу, борьбой за права меньшинств – вот краткое изложение цели «антифашизма».

Автор статьи мог и не делать признания о реакционной сути антифа-идеологии, т.к. сайт antifa.ru, на который он дважды ссылается, изобилует буржуазными суждениями, просто дикими для любого человека левых взглядов. Возьмем для примера фундаментальную статью с этого сайта под названием «Почему я антифашист?». Из статьи каждый читатель узнает, что капиталисты на самом деле не эксплуататоры, а настоящие благодетели, ведь они «создают рабочие места», прочитает о преимуществах свободного рынка и осознает, что самая страшная ошибка, которую могут совершить русские это «разозлить Запад», после чего он начнет «экономическую блокаду» России. Комментарии излишни…

Далее автор говорит, что раз те, кого он в силу слабоумия считает «анархистами», боятся вести борьбу против государства и капитала, то им вместе с господами «антифашистами», вообще не имеющими ничего против государства и капитала, нужно нападать на «тренировочные мишени» в виде националистов, в том числе тех, которые так или иначе противостоят режиму.

У тех, кто хотя бы в общих чертах знаком с данной историей не может не вызвать недоумения рассказ о «рейдах» так называемых «анархистов» на штаб московских нацболов. Напомню, нападение антифы на «бункер» имело место в декабре 2004 года, через несколько дней после того, как 40 нацболов были брошены в тюрьмы за захват администрации президента. Никем из представителей радикальных левых организаций, союзников тогда еще не запрещенной НБП по революционной борьбе, этот «рейд» не воспринимался иначе, как очередная «акция возмездия», организованная сотрудниками спецслужб. Сам «рейд» кстати, закончился, даже не начавшись, потому что антифа сразу убежали. Через месяц на штаб НБП было совершено нападение бригады «нашистов», собранной из правых футбольных фанатов. Видимо, кураторы из ФСБ, поняв никчемность антифы, решили предоставить ей помощников в лице «правых парней».

Далее автор цинично признается, что именно антифа были инициаторами уличной субкультурной войны. То есть человек, критикующий «бона» Тихонова за призыв к антигосударственной борьбе вместо субкультурной борьбы, еще раз заявляет, что борьба против системы не нужна и пусть дальше молодежь истребляет друг друга на улице во благо буржуазии! Что ж, «антифашисты», вспомните о Филатове, вспомните о Хуторском и многих других людях, которые пожизненно увлеклись «тренировкой на бонах» вместо борьбы против системы, их кровь и на ваших руках. Вы сами разжигаете бессмысленное субкультурное противостояние. Кроме того, любой хоть немного осведомленный о данном противостоянии человек, знает, что основная активность в «борьбе против фашизма» принадлежит как раз аполитичным индивидам типа SHARP’ов, которых «существующий строй устраивает в общих чертах» и которые о другой борьбе даже не помышляют. Поэтому сказки о «тренировочных мишенях» лучше оставьте себе. У тех, кто борется против системы, не найдется ни времени, ни желания на субкультурную «антифашистскую» борьбу. А в качестве ответа на вопрос о том, стоит ли антифашизм убийств и инвалидностей, остается лишь пожелать автору самостоятельно убиться или покалечиться.

В своем опусе антифа-писатель скатывается и к откровенной лжи. Так, он заявляет, что якобы в 2009 году некие «правые автономы» помогали подавлять сопротивление рабочих, захвативших Херсонский машиностроительный завод, и приводит ссылку на статью, не содержащую даже намеков на доказательства этого лживого утверждения. Зато по ссылке можно найти глупые россказни о том, что националисты своей поддержкой «могут дискредитировать рабочих». Вряд ли автор сам читал статью, на которую ссылается. Что касается украинских автономных националистов, то в 2010 году они оказали поддержку забастовке рабочих на Полтавском горно-обогатительном комбинате, поддержку как минимум не слабее, чем «новые левые». А большая часть антифы об этой забастовке слыхала наверное только по телевизору. И даже сама попытка выставить украинских автономных националистов в качестве «фашистов» глупа, т.к. они выступают за общественную собственность, прямое народовластие и являются идеологическими последователями украинских революционеров и повстанцев 40-х годов, боровшихся против шовинизма и империализма, за свободу народов и человека. В том, что многие либеральные кретины из движения антифа их все равно запишут в «фашисты» почти нет сомнений, как и в том, что с такими националистами у адекватных левых и анархистов не возникнет никакого «столкновения», как бы того ни хотелось нашему антифа-писателю.

Бредовые рассуждения о «главных компонентах фашизма» (среди которых почему-то не упомянута частная собственность) и о «людской слабости» указывают скорее на слабость ума автора, как и его забавное ожидание того, что Доброслав должен был принести пользу (?) антифа-движению. Что же касается анархического движения, то вряд ли автор имеет право говорить от его имени. По всем реальным «антифашистским» понятиями идеи Бакунина тоже, наверное, «шизанутая расистская смесь», что не отрицает конечно и специфичности взглядов Доброслава. Кроме того, ни «Вольница», ни Доброслав не требуют от всех людей, называющих себя анархистами или левыми, упасть в свои объятия. Наоборот, они самодостаточны и не нуждаются в особом одобрении и поддержке. Каждый революционер может действовать на своем месте, у каждого свой круг общения и своя среда. Слияние их лишь повредило бы делу. У Доброслава есть не только бывшие соратники, но и много настоящих, внимающих его «новому повороту» соратников. То, какими терминами называют себя политические активисты и под какими символами они выступают, имеет второстепенное значение по сравнению с идеями и целями, которые они преследуют. Как показывает история и практика революционных движений, люди, называющие себя отличными словами (например одни «националистами», а другие «интернационалистами») зачастую выступают за одни и те же светлые идеалы. Как отмечал Бакунин: «в чём состоит настоящее единство Интернационала; оно в общих чаяниях и в стихийном движении народных масс всех стран, а не в каком-то руководстве, не в единой политической теории, навязанной центральным советом этим массам». И уж тем более этой единой политической теорией не может быть ущербная буржуазная идеология «антифашизма», навязываемая массам правителями неолиберального мира.

Вообще, после прочтения АДового опуса, складывается впечатление, что он написан или имбецилом или сотрудником ФСБ, кроме шуток и конспирологии. А может и оба варианта ответа верны.

К счастью, в анархическом движении подобных отвратительных персонажей становится меньше. Всех людей настоящих революционно-социалистических взглядов наверняка порадовала недавняя статья М.Инсарова, посвященная белорусскому анархисту Николаю Дедку, приговоренному к 4,5 годам лишения свободы. Восхищение автора вызывает непримиримая революционная позиция Николая и его товарищей из белорусской анархической организации «Революционное Действие», а также его взгляды по ряду вопросов, резко отличные от оппортунистического уклона «Автономного Действия». Статьи Николая в его ЖЖ направлены против пацифизма, феминизма, гомосексуализма, космополитизма; государственному буржуазному патриотизму он противопоставляет настоящий народный патриотизм.

Мы верим, что все сознательные люди рано или поздно обратятся к освободительной революционной борьбе угнетенных против угнетателей за социальное равенство и справедливость, за настоящее бесклассовое общество. Тех же, кто призывает заменить борьбу против капитализма, борьбой против какого-то «фашизма» или против «коммунизма», тем самым обороняя эксплуататорскую систему, следует считать контрреволюционерами, фактическими слугами буржуазного государства, независимо от того, как они себя называют. Революция будет!

Автор: Иван Бородин
Источник: Вольница

Часть 1. Философ самопреодоления

Введение

Габриеле д’Аннунцио – поэт, солдат, летчик, демагог, эротоман, философ самопреодоления и проповедник сверхчеловека – был ярким представителем скептического поколения. Он принадлежал к выдающимся личностям Италии, жившим до и после первой мировой войны как единственный итальянский поэт этого времени, имеющий международную известность. Д’Аннунцио оказал влияние на целую эпоху в истории итальянской литературы и был одним из поразительнейших феноменов, явившихся на стыке столетий в Европе. Во время своего захвата Фиуме он разработал внешние форм и ритуалы фашизма. В наши дни д’Аннунцио почти забыт в Германии, не говоря уже о его романе «Огонь». Итальянский гений самоинсценировки все же привлек внимание немецкой общественности перед мировой войной, очаровал Гуго фон Гофмансталя, Роберта Музиля и Бертольда Брехта. Проблематичная перенасыщенность колоссального дела всей его жизни также проявилась в том, что вплоть до сегодняшнего дня нет ни одной его биографии, которая бы отвечала бы научным требованиям. По случаю столетия со дня его рождения д’Аннунцио вызвал интерес у итальянских литературоведов, пятидесятилетие со дня смерти также вызвало подлинную волну публикаций. Его поместье Витториале на озере Гарда, находящееся в сердце бывшей республики Сало, ныне является настоящим местом паломничества, которое притягивает тысячи людей.

Новая надежда Италии

Габриеле д’Аннунцио родился 12 марта 1863 года в маленьком городке Пескара. Как сын Франческо Паоло- Рапагнетта д’Аннунцио и Луизы де Бенедичти, он был первым сыном после двух дочерей, и поэтому вызывал особое внимание со стороны родителей. Д’Аннунцио рос, окруженный женской родней, а его отец отличался как прямо-таки тираническая личность. Имя мальчика должно было однажды стать программой: Гавриил, библейский архангел, возвещает послание. Франческо Паоло Рапагнетта был буржуазного происхождения, но, будучи усыновлен, поднялся по социальной лестнице и смог жениться на женщине из семьи, принадлежавшей к земельной аристократии.

Благодаря родству по материнской линии Габриеле познакомился с образованной средой. Пескара отрезан Гран Сассо от остальной территории Италии, и область эта более связана с Венецией и с Адриатикой. Абруццы – это регион, на который наложили отпечаток старинные ритуалы, обычаи и суеверия- здесь легенды живы. Также Габриеле рано почувствовал симпатию к традициям мореплавателей своей родины. Он рос в гармонии с природой, что вместе с отрешенностью, с изысканностью чувств и любованием цветами прошло через всю его жизнь. Уже детство его было наполнено символами, мы упомянем здесь только резаную рану на пальце как «мозоль писателя» и все время повторяющуюся картину с легкостью летящих ласточек, которые оставляют на земле любующихся ими людей. «Все разговаривает со мной, все есть знак для меня, который я могу прочесть». Мальчик был нежным и чувствительным, но также упорным и обладал сильной волей, на него наложили отпечаток тихие страдания матери и проявления властности со стороны отца. Он унаследовал от отца фанатичную гордость собой и стремился быть достойным его. Отец поддерживал интерес сына к музыке и познакомил его с биографиями национального героя Италии Гарибальди и Наполеона Бонапарта как представителей латинского гения.

После получения начального образования в форме частного обучения на дому в 1874 году Габриеле д’Аннунцио был оторван от дома и принят в привилегированный интернат Чичогнини в тосканском Прато. Образование в нем имело антиклерикальную и позитивистскую направленность и имело весьма длинную традицию. Будучи питомцем интерната, он бежал от боли разлуки, думая, что ему суждена особая миссия. Он не мог приспособиться, но изолировал себя через уже рано обнаружившиеся необыкновенные проявления – склонность к экстравагантности, своеволие и попытки побега из интерната, казавшегося тюрьмой. Здесь следует упомянуть, что, будучи честолюбивым и одаренным учащимся, он в течение короткого времени отказался от крестьянского абруццкого диалекта в пользу тосканского диалекта итальянского языка, на котором писал Данте.

В 1877 году, когда ему едва исполнилось 14 лет, он был исполнен восхищения поэтами Древнего Рима. Уже тогда он собирал выражения, обороты речи всех видов и фрагменты размышлений, записывая их в тетради. К 16 годам он изучил английский, читал Шекспира и Бодлера и писал свои собственные первые стихи. Решающее влияние на него оказал поэт Гьезо Кардуччи, который требовал новой поэзии для Италии. При этом вместо направления, указываемого замшелым романтизмом, следовало опираться на латинско-итальянскую традицию. Кардуччи видел себя в качестве воспитателя итальянской молодежи, и это воззрение сыграло важную роль впоследствии для д’Аннунцио. «И я чувствую в своей душе ту искру борющегося гения, который ужасает все мое существо и внушает мне мучительную тоску по славе и борьбе». Год спустя это звучало уже так: «Мне семнадцать лет, и я уже чувствую, как в моей душе вспыхивает огонь той молодежи, которая идет на смену старшим поколениям: в моем сердце отпечаталось безграничное устремление к знанию и славе, которое часто обрушивается на меня с мрачной и мучительной меланхолией и вынуждает меня рыдать: я не терплю никакого ига».

В 1879 году при поддержке отца вышел первый сборник стихов «Примо вере». Критика увидела, что вырос давно ожидавшийся новый поэт Италии. Габриеле д’Аннунцио чествовали как пример для поколения молодых литераторов. Правда, руководство интерната было вовсе не в восторге от стихов, что едва не привело к изгнанию юного лирика. Успешной продаже второго издания сборника способствовал сам автор, распространивший выдуманное известие о собственной смерти при падении с лошади – эффективность работы с общественным мнением была освоена им уже с колыбели. Уже тогда д’Аннунцио очень решительно представлял свои собственные экономические интересы, что каждые два месяца приносило ему платеж его издателя. В 1881 году он успешно закончил интернат и возвратился домой в Пескару, где он, несмотря на то, что он был младше на 15 лет, присоединился к дружескому кружку художника Франческо Паоло Мичетти, тогда самому известному художнику-реалисту Италии. Вскоре после этого д’Аннунцио поступил в римский университет по специальности «литература и философия».

Рим уже на протяжении 10 лет был главным городом Италии – быстро растущая и неспокойная столица, которая стремилась взять на себя ведущую роль в сфере культуры. Город был символом былого имперского величия и стремился отыскать в нем новую итальянскую национальную идею. Провинциальная Италия должна была обновиться благодаря престижу и славе классического латинского Рима. Д’Аннунцио снял жилье в центре города и учебе предпочитал просиживание в редакциях газет. Журналистам, очарованным им, он казался воплощением идеала романтического поэта.

С публикацией второго сборника стихов «Канто Ново» (1882) Габриеле д’Аннунцио ввел английскую романтику как совершенно новый стиль в Италии и отмежевался этим самым от Кардуччи. «У меня есть сила, чтобы неистово бунтовать. Благодаря длительному и трудному процессу селекции сейчас я свободен, я, я целиком. Я только должен сбросить еще последние оковы и умыться водой». А далее последовали и еще сборники стихов.

В 1883 году поэт присоединился к группе «In Arte Libertas». Она соединяла римскую традицию с направленным против буржуазного общественного порядка революционным национализмом и аристократическими идеалами. Группа пропагандировала радикальный эстетизм в противовес жажде наживы, материализму и неспособности буржуазии понять искусство. Элитарное понимание искусства отвергало то, как его понимают массы, и одновременно представления об искусстве, присущее чисто академической среде. Мотором группы был издатель Анжело Соммаруга, который открыл ряд газет. Соммаруга также не боялся скандалов, а значит, д’Аннунцио был здесь в надежных руках. После витализма начального периода он обратился теперь к декадансу и к витающей в облаках чувственности. Скандальный автор и светский лев, он буквально взял Рим штурмом. Сенсацию вызвало, прежде всего его бракосочетание 28 июня 1883 года с Марией Гардуин ди Галлезе, представительницей высшей римской знати – невеста была беременна. Брак был заключен не под счастливой звездой, так как д’Аннунцио впутывался в бесчисленные истории и обожал расточительный образ жизни.

В ноябре 1884 года Габриеле д’Аннунцио получил место редактора до тех пор второсортной ежедневной газеты «Ля Трибуна» и решил благодаря этому свои финансовые проблемы. До 1888 года он оставался постоянным сотрудником редакции газеты и выполнял роль колумниста, используя меняющиеся псевдонимы и сочиняя статьи на банальные темы, а также критика-искусствоведа. Как журналист он также интересовался культурой и литературой Великобритании и Франции. В этом д’Аннунцио проявил свой безошибочный нюх на последние проявления моды. Он предвосхитил образцы культурной идентификации и одновременно был создателем модных тенденций для молодой итальянской нации. Благодаря его работе в «Ля Трибуна» произошел подъем в плане великодержавной пропаганды в Италии, а также пропаганды развития военно-морского флота. В своих статьях он призывал возродить существовавшие на протяжении столетий традиции мореплавателей приморских городов Италии; мечта о Средиземном море как о mare nostrum захватила юного поэта.

Философ самоопределения

Так как журналистская работа более его не вдохновляла, Габриеле д’Аннунцио покинул «Трибуну» в августе 1888 года и возвратился в Atelier Michettis в Франкавиллу, чтобы написать свой первый роман «Желание». Книга была закончена после шести месяцев прилежной и целеустремленной работы и сделала своего автора известным за пределами Италии.
Образ главного героя графа Андреа Шперелли носил, несомненно, автобиографические черты, и д’Аннунцио всегда будет выставлять на сцене свою собственную личность. Устанавливался не ведающий ограничений культ «Я», объединенный с культом утонченной, вплоть до упоенностью смерти, красоты. Но «Желание» это также роман, повествующий о крахе человека. В противоположность к Fin de siede Шперелли это не летаргически дышащий на ладан декадент, занимающий какую-нибудь социальную нишу, но он выступает как «волюнтаристически восторженный» эстет посреди заполненного жизненного пространства. «В сером всемирном потопе нынешней демократии, в котором, к сожалению, гибнет столько прекрасного и благородного, исчезает постепенно тот особый класс старой итальянской знати, в среде которой из поколения в поколение сохранялись в живой форме определенные семейные традиции высокой культуры, элегантности и чувства прекрасного». Шперелли был последним отпрыском интеллектуальной породы, целиком преданнной искусству. Искусство этого типа еще не выродилось только в декор, и даже личность стилизируется под произведение искусства. «Следует создавать свою собственную жизнь, как создают произведение искусства. Жизнь думающего человека должна быть его собственным произведением. В этом проявляется подлинное превосходство … Следует любой ценой сохранять свою внутреннюю свободу – даже в опьянении… Раскаяние это ничтожное времяпровождение ничем не занятой души. Никогда не следует каяться, но надо наполнять душу новыми чувствами и новыми представлениями (…). Интеллектуалы, которые воспитаны в поклонении прекрасному, всегда сохраняют, даже средь самой худшей порчи, некий вид порядка. Идея красоты это так сказать ось их страсти».

Уже здесь появляется мотив самопреодоления, очистительного катарсиса. Тяжело раненый на дуэли Шперелли переживает внезапное очищение, превращаясь из непостоянного прожигателя жизни в художника: очищение и новое рождение. Никогда ощущение жизни не бывает таким сладким, как после страданий болезни, и никогда человеческая душа не бывает такой открытой для добра и веры, как после взгляда в пропасть смерти. Во время выздоровления человек понимает, что его мысли и желания, его воля и его ощущение жизни не есть сама жизнь. Что-то есть в нем бдительнее, чем мысль, настойчивее, чем желание, сильнее, чем воля, глубже, чем сознание, и это есть существование, природа самого бытия. Он понимает, что его действительная жизнь словно и не живется. За периодом художественного творчества следует возвращение в непостоянную жизнь, и вместе с этим наступает внутренний разлом: « Но никогда он не был внутренне обеспокоенным, неуверенным, запутавшимся, никогда у него не было ноющей неудовлетворенности, тягостного неприятного ощущения, никогда он не испытывал яростные вспышки гнева и отвращения к самому себе. Иногда, когда он был уставшим и одиноким, он внезапно ощущал, как в глубинах его души поднимается отвращение, и у него не было сил прогнать его прочь, но он позволял всему происходить с тупой покорностью, как больной, который оставил всякую надежду на исцеление и примирился с тем, что он будет жить со своей болезнью, испытывать страдания и целиком погружаться в великое горе. Ему казалось, что старая проказа поразила по-новому его душу, сердце вновь опустошено и не сможет более никогда чувствовать, как продырявленная шина. Это чувство опустошенности и ощущения безвозвратной потери приводило его в исступленную ярость или вызывало у него глубочайшее презрение к себе самому, своим желаниям, своим последним надеждам и мечтам. Он стоял на опасном перепутье: жизнь безжалостно захватывала его, любовь к жизни нельзя было подавить. Он находился на разграничительной линии между спасением и падением, на критической точке, на которой великие сердца проявляют всю свою силу и ничтожные – всю свою трусость. Он позволил себя победить, но не проявил мужества, чтобы спасти себя через акт воли. Хотя он страдал, он боялся страдать мужественно. Хотя отвращение терзало его, он боялся отказаться от того, что вызывало в нем отвращение. Хотя инстинктивно он совершенно ясно ощущал, что он должен был безжалостно порвать со всем, что его больше всего, казалось, влекло, у него было опасение отказаться от всего этого. Он позволял себя низвергнуть, он отказывался совершенно и навсегда от своей воли, от своей энергии, от своего внутреннего достоинства, он приносил в жертву все, что оставалось у него из веры и идеалов, он ринулся в жизнь, как в большое приключение… Почему все так быстро улетучивалось и исчезало? Почему он не смог разжечь пламя в своем сердце? (…) Все в нем изменялось и формировалось постоянно заново; он был лишен малейшей частицы нравственной силы. Его нравственное чувство было наполнено противоречиями; цельность, простота и непосредственность были ему чужды; зов долга не проникал более в его душу, охваченную внутренним мятежом. Голос воли был заглушаем голосом инстинктов, совесть исчезала во тьме, как светило без собственного света. Так было всегда, и так будет всегда? Зачем бороться против себя? Cui bono? Но именно эта борьба управляла жизнью, именно это беспокойство накладывало отпечаток на его существование, именно эта мука была проклятием, от которого он никогда более не сможет избавиться. Каждая попытка самоанализа заканчивалась еще большей неуверенностью, еще большей беспомощностью. И так как он вообще не был способен к синтезу, его анализ становился жестокой и саморазрушительной игрой. После часа размышлений о самом себе он, отчаявшийся и пропащий, был смущен и сокрушен».

В середине романа также возникает город Рим с его вычурными зданиями. Стиль описываемой обстановки почти до 1910 года определял вкус итальянского высшего класса. Через ударение на жизненность и силу д’Аннунцио отрешился от апокалипсических настроений fin de siecle. В противоречие между искусством и жизнью автор обращается к жизни, которую он хочет творить по образу и подобию своих собственных произведений. Параллельно появляется сборник стихов «L”Isotteo – La Chimera”, в котором д’Аннунцио представляет свою веру в силу слова. Слово заключает в себе целую реальность, и только через слово существует мир. Человеческая реальность растворяется в реальности искусства, охватывающей природу.

1 ноября 1889 поэт, являвшийся литературной надеждой Италии, с тяжелым сердцем поступил на военную службу и в 27 лет вступил добровольцем в 14–й кавалерийский полк в Алессандрии. Лишения и военная дисциплина причиняли ему страдания, и всё же он в скоре смог выбить для себя льготы. В качестве последствия военной службы он весь остаток своей жизни страдал малярией. После увольнения он развёлся со своей женой и стал жить со своей возлюбленной Барбарой Леони. Расточительный образ жизни, писательские неудачи и финансовый коллапс собственной семьи разорили его, и в 1892 году он вновь уехал в Michetti. Всё его имущество было принудительно продано с аукциона.

Второй роман «Невиновный», в котором обнаруживается влияние Толстого, появился в 1892 году, как и «Желание», в Франкавилле. Тема его это кризис личности многосторонне одаренного эстета Тулиу Гермиля, который выдает себя за избранную личность, а на самом деле является никем иным, как безответственным и типично низменным развратником. Д’Аннунцио скрупулезно описывает здесь свою собственную внутреннюю жизнь. Жизнь кажется «отдаленным, неясным, неопределенно чудовищным видением». Выходя и является перерождение через страдания, самопреодаление для разрешения кризиса. «Изо дня в день я доверчиво вглядывался в будущее. Мои воспоминания были словно стерты. Моя устаревшая душа разучилась страдать. В определенные часы полного истощения все во мне распадалось, растягивалось, расплавлялось, погружалось в первозданное состояние и становилось неузнаваемым. После этого странного, духовного распада мне казалось, что во мне начинается новая жизнь, что меня захватывает новая сила… Каждый процесс в природе… влиял на все мое существо. Тяжелые болезни души, как и болезни тела, обновляют человека; и духовное не менее благотворно и не менее удивительно, чем физическое».

«Когда боль превосходит силы, человек невольно ищет в сомнении мгновенное облегчение невыносимых страданий; он думает: возможно, я обманываю себя, возможно, мое несчастье ни такое, как кажется, возможно, вся эта боль неразумна. И пока он продлевает период покоя, сбитой с толку душе удается приобрести определенное знание о действительности».

«И жизнь кажется мне в этот час отдаленным, запутанным, неопределенно чудовищным видением. Сумасбродство, чушь, бедность, слепота, все болезни, все мерзости; беспрестанная мрачная деятельность неизвестных, атавистических, животных сил в самой глубине нашего существа; высокие, непостоянные, текучие проявления духа, всегда привязанные к функции одного органа; мгновенные изменения, которые вызываются незаметными причинами, вызываются ничем; неизбежное участие эгоизма, даже в самых благородных делах; бесполезность столь многих нравственных сил, которые направлены на неопределенную цель, непостоянство склонностей, которые считают вечными, хрупкость добродетелей, которые считаются непоколебимыми, бессилие самой честной воли, бесчестье, все бедствия явились мне в этот час. Как можно жить?»

Книга заканчивается тем, что один из главных героев совершает убийство внебрачного сына своей жены, и не в последнюю очередь из-за своего скандального характера и изображенных душевных мук автора стала одним из его самых удачных произведений. «Невиновный» имел успех во Франции и с 1896 года в Германии. Сам автор же писал на этот счет: «Невиновного» возможно нельзя отнести к моим шедеврам. И я должен написать мой шедевр еще до достижения тридцатилетия, если я еще буду жив. Как много я об этом думаю! И как я отчаялся из-за всех этих мерзостей, которые отнимают у меня силы и огорчают мою душу».

В это же время писатель становится интеллектуальным рупором антидемократически настроенных правых. Они возникли как реакция на неудачную империалистическую политику правительства в Восточной Африке и укрепление рабочего движения. Габриеле д’Аннунцио констатировал кризис исторических идеалов и осуждал господствующий позитивизм. Должна была придти новая истина, новая правда была необходима. Его работы предлагали элитарное мировоззрение и указывали на берущую начало из древнеримской традиции миссию Италии и Рима. Культ нравственной красоты как положительная ценность латинской культуры противопоставлялся индустриализации и материализму. Будучи сотрудником неаполитанской газеты «Ли Маттино», он нападал на демократию как на «борьбу гнилого эгоизма». Наследственная аристократия должна быть заменена новой аристократией духа, от социального происхождения «независимой силой, которая сама собой правит, свободой, которая сама себя утверждает (…) Все то, что до сих пор давалось директивами и направлениями в искусстве, не способно постичь великий поток новых идей, настроений и чувств, которые бушуют на пороге нового мира. Наука не может заново населить пустые небеса, она не может доставить радости душе… Мы не хотим реальности более. Дайте нам мечту!»

Очевидны точки соприкосновения у д’Аннунцио с Рихардом Вагнером и Фридрихом Ницше , при этом он тенденциозно вставал все более и более на сторону творчества Ницше. Он восхищался его критикой «евангелистической доктрины сострадания». Ницше воплощал жизненную силу, в то время как Вагнер стал олицетворением декадентского искусства. Задача художника состояла в том, чтобы «выражать дух времени, в которое он живет». Вследствие этого Вагнер был полным воплощением нынешней декадентской эпохи. Д’Аннунцио порицал готовность Вагнера переносить страдания, но он ценил его способность как личности стать со своим искусством явленном в мифе образцом для культурного и политического поведения нации. С его опорой на Вагнера и Ницше поэт весьма явно отличался от профессиональных итальянских философов, которые ориентировались, прежде всего, на Шпенглера. Верными признаками этого нового влияния были опубликованные осенью 1892 года в «Маттино» эссе «Ля бестия элеттива» и «Иль казо Вагнер». Д’Аннунцио констатировал физический и духовный кризис Европы, чьим внешним выражением было победное шествие идей 1789 года. Ницшеанский культ «Я» выступал против всяких догм, проповедовал новую аристократию, «расу благородных и свободных», которая была призвана для борьбы против морали буржуазии и масс – и к основанию новой эпохи.

Часть 2. Провозвестник сверхчеловека

Провозвестник сверхчеловека: триумф смерти

В 1894 году появляется третий роман «Триумф смерти», написанный под влиянием «Тристана и Изольды» Вагнера, на наш взгляд, это ключевое произведение д’Аннунцио. Роман предваряла цитата из «По ту сторону добра и зла» Ницше: «Мы предлагаем наше ухо голосу великодушного Заратустры, и мы с твердой верой подготавливаем в искусстве приход сверхчеловека, superhomo». Главный герой, Гьорго Ауриспа. считает себя «приговоренным на то, чтобы постоянно ожидать жизни». И здесь также встречается мотив самосомнения в качестве импульса к действию: «Это странно: после глубочайшего падения душа вновь стремится к чему-то высокому… Я прилагаю сверхчеловеческие усилия, чтобы держать перо. У меня нет сил, нет воли более. Чувство разбитости погрузило меня в такое глубочайшее отчаяние, что я ничего более не чувствую, кроме как отвращения к жизни. И это такой серый, тяжелый, гнетущий день, я хотел бы его назвать почти кладбищенским. Часы проходят безжалостно тягуче, и с каждой минутой увеличиваются мои страдания и становятся все мрачнее и безнадежнее. Мне так плохо, словно внутри меня покоится масса застоявшейся ядовитой воды. Является ли это нравственным или физическим страданием? Я этого не знаю. Я не шевелюсь и остаюсь безучастным под бременем, которое давит на меня, но не убивает… Мне так горько, что я бы хотел потерять на долгое время сознание и, придя в себя, я бы хотел более ни о чем не помнить и вообще не жить. Я бы хотел, по крайней мере, почувствовать сильную физическую боль, почувствовать себя раненым, причинить себе глубокий ожог, что-нибудь, чтобы облегчило мои душевные страдания (…). Я буду страдать без того, чтобы мне было позволено перемирие. (…) Что мне не хватает? Какой недостаток имеет мой нравственный организм? Какова причина моего бессилия? У меня есть страстное желание жить, равномерно развивать все мои способности, чтобы чувствовать себя законченной и гармоничной личностью. И вместо этого я тайно умираю каждый день; каждый день жизнь покидает меня через бесчисленные невидимые выходы… Все мои силы служат ни для чего иного, кроме как ценою бесконечных усилий сдуть несколько пылинок, которым сила моего воображения придает вес огромных каменных блоков. Беспрестанная раздвоенность нарушает все мои планы и оставляет их нереализованными. Что мне не хватает? Кто владеет все же той частью моего существа, которую я не осознаю, но которая все же… мне необходима, чтобы жить дальше? Или, возможно, эта часть моего существа уже мертва, и я смогу соединиться с ней вновь, когда умру? Так и есть. На самом деле, смерть притягивает меня». И снова самопреодоление, переоценка всех ценностей предлагает избавление от страданий – прорыв и поиск неизведанной земли, и полный разрыв со всем обыденным.

При этом автор отказывается для себя от продолжения посредственного существования: «Снова он чувствовал себя окруженным изолирующей его атмосферой и потерял ясное представление о том, что случилось и что должно было случиться; реальные события, казалось, потеряли для него всякое значение и не имели никакой другой ценности, кроме заключенной во времени, как будто он до некоторой степени покорно и не сворачивая должен перешагнуть их, чтобы идти навстречу предстоящему освобождению, в котором он в своем сердце был уже уверен. Просветление нельзя вызвать насильно, но должно ожидать «внезапной искры, неожиданного удара».

Обращение к еще широко распространенной вере в католические таинства не есть выход. Д’Аннунцио точно описывает стремление к освобождению массы, страдающей из-за самой себя и из-за окружающего мира. Он показывает также формалистическое равнодушие священников и бессмысленное рвение неэстетической толпы. «С непостижимой быстротой его дух расстался с бредовыми представлениями, созданными во времена его мистических иллюзий и идеальной аскезы, он сбросил с себя иго «божественного», которое он ранее поместил на место своей ленивой силы воли, когда он потерял надежду на ее новое пробуждение. Он испытывал сейчас такое же отвращение к «вере», какое он испытывал ранее в церкви к нечистой твари, ползающей в освящаемой пыли. (…) Все было пошло, и все отрицало присутствие Господа, с которым он надеялся познакомиться во внезапном откровении. Но испытание было, наконец, закончено. Он испытал свою телесную принадлежность к самому низшему слою своей расы, и не чего не пошевельнулось в нём, кроме чувства непреодолимого ужаса. Его существо не могло пустить корней в этой почве; он не мог иметь ничего общего с той толпой… и так, тип идеального человека следовало искать не в отдалённом будущем, не в неведомом завершении эры прогресса, но он раскрывался в высокоразвитых индивидуумах, которые находились на вершине такого волнообразного движения. И теперь он обнаружил, что он заблуждался, пытаясь отыскать себя самого и познать свою подлинную сущность в непосредственном соприкосновении с расой, из которой он принадлежал… Цель его эксперимента была неверной. Он также был далёк от толпы, как от народа океанид; он также был чужд своей стране, матери- земле, родине и семье. Навсегда он должен был отказаться от бесполезных поисков постоянного места, прочной опоры, надёжного пристанища».

Ныне необходимо вести борьбу против собственного грозящего смертью бессилия: «Если ты хочешь жить, то научи свою душу испытывать отвращение к правде и к достоверности. Откажись от обстоятельных доказательств. Не поднимай завесы. Верь в то, что ты видишь и слышишь. Не ищи явлений вне мира, которые обманывают твои удивительные чувства. Поклоняйся иллюзии». Исходный пункт для новой ориентации предлагает греческая древность, «религиозное чувство радости жизни», глубокое почтение перед постоянно творящей и постоянно радостной в изобилии собственных сил Матерью-Природой; почтение и восхищение всеми внушающими страх, творческими и разрушительными силами; прочное и жесткое утверждение инстинкта властителя, инстинкта борьбы, могущества, верховенства, ведущей силы: разве не он был незыблемым установлением, в рамках которого развивался древнегреческий мир в периоды своего подъема». Древний грек «понимал, что следует находить гордое наслаждение даже во внушающих ужас деяниях, даже в страданиях. Даже в заблуждении, даже в боли, даже в муке признавал он ничто иное, как триумф жизни». Собственное «Я» подобно «вечному радостному переживанию жизни» и тому, чтобы «испытать все наслаждения, не исключая наслаждение страхом, не исключая наслаждение разрушением». Все вещи находятся в потоке, космос подвержен бесконечному изменению. Непрерывный процесс создания форм и их преобразования. В вечной последовательности периодов времени происходит возвращение к циклической модели истории, которая годами позднее была вновь сделана популярной Шпенглером.«Древний грек, с его сильной волей к жизни, которая находила свое выражение в великом разнообразии областей, делал ничто иное, как отождествлял себя с природой вещей. Между целями его индивидуального существования и космическим процессом становления не было ни малейшего противоречия».

Д’Аннунцио заимствовал дионисийский принцип Ницше, воплощенный в Заратустре как «хозяине гетевского сверхчеловека» (Фауста). Он отверг бессилие, раздражительность, сентиментальность, сострадание, отречение, стремление к вере и к освобождению, «все смешное и жалкое изнеживание усталой европейской души, все чудовищные прыщи христианского мира на выродившемся поколении». Антитезой этому были утверждение жизни, боль как воспитание сильных, отрицание веры в мораль, справедливость неравенства, ощущение силы, борьба, стремление к господству, победа, разрушение и созидание. «Наука о необходимом должна в качестве окончательной цели иметь деятельность, творчество. «Приход смерти» проповедовал надежду на приход превосходящего человека современности сверхчеловека. Он требовал создания нового искусства героической культуры вместо жалкого христианско-мистического понуждения. Это искусство должно «располагать такими многообразными и результативными музыкальными изобразительными средствами, что может даже выдержать сравнение с оркестром Вагнера». «Оно должно было внушать то, что только музыка может дать современной душе. «Мы хотим услышать голос великого Заратустры и в нашем искусстве с непоколебимой верой готовить приход сверхчеловека». К Заратустре Ницше обращено это: «Этот голос прославляет могущество, инстинкт борьбы господства, избыток порождающих и внушающих ужас сил, все добродетели дионисийского человека, победителя, разрушителя, творца».

Эта книга окончательно порывает с психологизмом «Невиновного» именно благодаря восприятию Ницше. Д’Аннунцио и далее стал использовать ницшеанскую антибуржуазную позицию для своего эстетизма и для радикального национализма. В 1895 году появляются «Девы скал», роман, темой которого служит антидемократический переворот. Мир является «отображением идей некоторых благородных людей, он существует только как традиция немногих избранных, передаваемая многим». Отвергаются современное массовое общество и разрушение римской традиции. Автор выступает против массового движения низшего класса народа и против коррупции торговой буржуазии. От свободы и уравнения в правых происходит ничто иное, как «нашествие варварства». Антидемократическое содержание романа представляет, согласно д’Аннунцио, «всеобъемлющее отображение потоков идей и чувств, которые захватывают сегодня всю Европу».

Эстетизация политики

В сентябре 1895 года Габриеле д’Аннунцио встретился в Венеции со всемирно известной актрисой Элеонорой Дузе (На фото слева) . Отношения и сотрудничество обоих гениев означали для Италии начало нового театра. Элеонора Дузе страдала от проблемы, что ни один итальянский автор не мог предложить оригинал, соответствующий ее способностям – до тех пор, пока она не встретила Габриеле д’Аннунцио. Был заключен настоящий пакт, чтобы дать Италии свой национальный театр по образцу вагнеровского. Союз продолжался вплоть до разрыва в 1903 году. Между 1900 и 1905 годами д’Аннунцио написал 20000 лирических стихов и 12000 стихов для пьес. Его неподражаемое неистовство в творчестве вылилось в 21 млн. строк и стихов, написанных за 40 лет – более чем 1000 в день. При этом в случае Габриеле д’Аннунцио речь действительно идет о самом продуктивном лирике и писателе в человеческой истории. Отношения между самой знаменитой парой деятелей искусства основывались не на эксплуатации, а на искренней симпатии. И что следует отметить, Элеонора Дузе была единственной из возлюбленных д’Аннунцио, которая закончила жизнь не в сумасшедшем доме и не в нищете.

Габриеле д’Аннунцио писал впредь более чем одну драму в год. На театральной сцене он разработал средство для своего более позднего самовыражения в политике. Здесь было подготовлено то, что со временем должно было произойти во всей Италии: культурное и национальное возрождение. Драматург создал нецивилизационный мир, наполненный дионисийскими страстями, шумный и нерациональный, с переходом с передаваемыми из поколения в поколение властными отношениями к насильственному захвату власти, с символическими бесконечными монологами, повторениями и риторическими паузами. Одновременно со становлением нового театра произошло освобождение героя д’Аннунцио от мерзостей жизни. В противоположность другим символистам д’Аннунцио не отказался все же от того, чтобы стремится к успеху у публики, так как театр был органом идеологической пропаганды. В конце задействовались тысячи статистов, при огромных затратах было использовано и изображено современное промышленное общество. Пьесы произвели объединение рабочего класса и технологии с героическим мифом протофашизма, развивавшегося как национал-синдикализм.

8 ноября 1895 года Габриеле д’Аннунцио выступал в театре Ля Фенис на завершении первого биеннале в Венеции. Его первая публичная речь стала подлинным триумфом, и он обнаружил в себе выдающиеся ораторские способности. Речь шла об «Аллегории осени», которая позже была вставлена в роман «Огонь» в 1900 году. Темой речи была великая эпоха морского города Венеции, которая господствовала над Адриатикой и восточной частью Средиземного моря. Италия должна была наследовать этой великой эпохе, так чтобы для нее заблистала «утренняя заря нового столетия». Видящий себя по ту сторону категорий «левые» и «правые» д’Аннунцио впоследствии получил поддержку со стороны консерваторов и в 1897 году по избирательному округу Ортона был избран в итальянский парламент. Участвуя в предвыборной борьбе, он защищал со своей «Речью об изгороди» право на частную собственность для крестьян против движения за создание социалистических товариществ и радикализующихся сельскохозяйственных рабочих. Он называл себя «кандидатом от красоты» и выступал за патриархальный новый порядок на деревне – этот мотив был уже немного затронут в «Невиновном». Будучи депутатом, д’Аннунцио едва ли принимал участие в заседаниях парламента, зато благодаря соединению виталистского эстетизма и дионисийских взглядов на жизнь с отрицанием парламентаризма и верой в превосходство латинской культуры он превратился в культовую фигуру для интеллектуальной молодежи. Его политические инициативы концентрировались на том, чтобы способствовать процветанию итальянских городов и их жителей.

24 марта 1900 года, участвуя в жарких парламентских дебатах, он демонстративно перешел на сторону социалистов. «Как интеллектуал я обращаюсь к жизни». Это вызвавшая всеобщее внимание провокация означала одновременно конец «парламентской карьеры». Вскоре после этого д’Аннунцио безрезультатно при поддержке социалистов выставлял свою кандидатуру во Флоренции. Его агитация звучала почти анархически: «Из всех великих деяний человека меня восхищают в наибольшей степени те, которые ломают установленный массой закон, чтобы утвердить закон одиночки». А в интервью французской газете «Ле темпс» это звучало так: «Вы думаете, что я социалист? Я всегда остаюсь тем же самым…Я был и остаюсь индивидуалистом… Социализм в Италии это абсурд. У нас имеется только один путь в политике – разрушать. То, что имеется сейчас, это ветхость, это смерть, это против жизни. Следует добывать трофеи. Однажды я пойду по улице».

Также в 1900 году вышел роман «Огонь», который не в последнюю очередь является автобиографическим, так как в нем описывается история любви с Элеонорой Дузе. Не обращая внимания на разоблачения, он заявлял: «Я знаком с содержанием романа и я не буду препятствовать его публикации. Мои страдания ни в счет, если речь идет о том, чтобы подарить итальянской литературе еще один шедевр. И затем… мне сорок и я люблю!» Это произведение было задумано как первая часть трилогии, но продолжения «Ля виттория делл’уомо» и «Трионфо дела вита» написаны так никогда и не были. Д’Аннунцио поднялся теперь до уровня прямого наследника автора – в романе он с героической серьезностью погребает его – и изображает из себя сверхчеловека: пробуждающий!

Максимилиан Гарден совершенно верно констатировал в своей газете «Цукунфт», что Габриеле д’Аннунцио хотел стать для итальянского народа пророком в духе Заратустры. Фактически главный герой Стелио Эффрена, автор и Заратустра Ницше сплавляются в одно едва расторжимое целое. В личности Стелио Эффрены, наделенного даром пророчества, сверхчеловек впервые предстает как конкретный образ. По-новому варьируются уже знакомые мотивы: презрение к душе масс (стадному животному у Ницше), сохранению и обновлению латинской культуры, эстетизация жизни и укрепление могущества как цель философии. Конечно, сверхчеловеку д’Аннунцио не присуще радикальное отрицание Ницше – и он способен проложить человечеству путь в светлое будущее.

«Ему удалось в себе самом осуществить внутреннюю связь культуры с жизнью и открыть в своем существе неистощимый источник гармонии. (…) Творчество Рихарда Вагнера основывается на германском духе нордического существа. Если бы Вы поставили его музыкальные драмы на берегу Средиземного моря… то увидели бы их потускневшими и даже умершими. Так как, по его собственному признанию, художнику дано увидеть сверкающим еще бесформенный мир грядущего совершенства и пророчески наслаждаться им в желании и в надежде, так возвещаю я явление новой или вновь возрожденной культуры… Я горд тем, что принадлежу к латинской культуре, и я признаю варваром каждого человека чужой крови. (…) Народ состоит из всех тех, кто испытывает мрачную потребность при помощи поэтического творчества вырваться из тюрьмы повседневности, в которой они служат и страдают».

В 1903 году были опубликованы «Хвалебные песни небес, земли и героев». Было запланировано семь книг по семи звездам Плеяд. «Хвалебные песни» это эпос целой жизни и они должны были объединить античный и современный мир в одном всеохватывающей картине. Массы описывались как образование, лишенное ориентации, которое ожидает вождей, чтобы «произвести только ярость из собственной печали». Античность становилась отправной точкой, чтобы заклеймить обстановку в Италии и вызвать к жизни новое будущее. Нравственное и политическое возрождение нации должно было устранить явления упадка современной цивилизации. В этих «Песнях» прозаическое творчество д’Аннунцио достигает своего апогея и благодаря им оно становится известным во всем мире. При этом он открыл для Италии свободный стих, хотя футуристы позднее стали приписывать эту инновацию себе.

В 1908 году в газете «Поэзия» была предварительно опубликована трагедия «Ля Наве». Отныне средствами драматургии д’Аннунцио вел великодержавную пропаганду укрепления флота ради возрождения величия Италии. Для пьесы были характерны батальные и массовые сцены, воспевание военной техники и героизма, связанного с жаждой реванша. Это должно было помочь забыть о поражении под Адуа, где в 1896 году итальянский восточноафриканский экспедиционный корпус был разгромлен эфиопами.По окончании спектаклей дело повсеместно доходило до митингов под империалистическими лозунгами. Перекличка с литературой, которая сама себя воспринимала как агрессивно националистическая, не могла не повлиять на появляющееся течение футуристов, и даже имела в этом плане решающее значение, хотя это и отрицалось Филиппо Томазо Маринетти (На фото слева) . Культ героизма д’Аннунцио все же носит индивидуалистический, а не коллективистский характер. На его отношении к современности стоит печать искусства, и проповедуемый общественный порядок ориентирован на образцы, предшествующие современности, так что более поздние стычки с футуристами были запрограммированы. Для Маринетти царство машин заменяло традиционный мир жизни. В глазах футуристов д’Аннунцио был пленником прошлого, они полагали, что на его отношении к технике лежит отпечаток эстетизма и символизма. Труд его жизни Маринетти уже в 1908 году объявил музейной рухлядью. Газета «Поэзия» с 1909 года стала центральным органом футуристов, и модернистская критика рассматривала ее как преодоление аннунцианства. Летом того же года поэт предстал перед судом как заядлый лихач (своей любимой он называл ярко-красную спортивную машину «Фиорентина»). В свое оправдание он заявил в зале суда, что он не был бы Габриеле д’Аннунцио, если бы он не пытался превысить нормальную скорость.

Уже после разрыва с Элеонорой Дузе в 1903 году беспутная и расточительная жизнь Габриеле д’Аннунцио окончательно превратилась в бессмысленный публичный спектакль. После многих лет пребывания в образе вождя итальянского возрождения (кроме пышного интерьера, в его имении было 20 домашних слуг, 36 собак, 31 коней, 200 голубей и 5 кошек), бремя долга вынудило его в 1910 году покинуть Италию, а имущество было вновь полностью продано с аукциона. Находясь в эмиграции во Франции, он написал свой последний большой роман «Возможно – возможно также нет».

Книга открывается картиной бешеной езды на автомобиле – Здесь можно найти в первый раз прямое восприятие современной техники 20 века. Главный герой Паоло Тарсис это прямо-таки фанатик скорости. Д’Аннунцио коснулся мифа о полете, заставляя вспомнить при этом полеты Антуана де Сент-Экзюпери и Эрнеста Юнгера, предпринятые ими рады пропаганды авиации. Вдохновение ему дало не в последнюю очередь посещение первой международной авиавыставки в Брескиа (в сентябре 1909 года). На ней поэт отважился совершить полет в качестве пассажира и этим открыл на себя новую страсть. «Возможно – возможно также нет» был одним из первых романов, затрагивающих тему авиации, и при заимствовании оборотов речи из жаргона венецианских моряков он внес большой вклад в профессиональный словарь рождающейся итальянской авиации. Миф машины был соединен с идеей сверхчеловека, Отто Лилиенталь появляется как «варвар с севера», подобно тому, как когда-то Рихард Вагнер в романе «Огонь».

Совершая полет, человек поднимается над судьбой и над земными привязанностями. Образ человека дела и миф о стремительности, агрессивности и технике приходят на смену самосомнению более ранних произведений. Экстаз, вызванный техникой, объединяет образ жизни в индустриальном обществе с индустриальным героизмом. «Вот это была жизнь! И время разорвано, и лучевидный мотор гудит в правильном ритме, и звезда болта сверлит небеса. Вот это была победа!» Д’Аннунцио вырвался из рамок буржуазного романа, возвысив опасность до уровня составной части порядка. Мир стоял прямо перед перспективой неустранимой опасности, опасность и страсть имели решающее значение для мира и для жизни. Со своей смелостью в отношении языка автор явно примкнул к футуристам.

Одновременно итальянский проповедник сверхчеловека принял участие в работе комитета по подготовке открытия дома- музея Ницше в Веймаре. Начиная с 1911 года, Гарри Граф Кесслер и архитектор Генри ван де Вельде вели строительство монументального комплекса с праздничными аллеями, парком, храмом и стадионом. В центре храма вместо христианского алтаря было задумано поместить навеянную мотивами Древней Греции герму Ницше. Как вагнеровское движение имело свой центр в Байрете, так и ницшеанцы должны были ежегодно проводить паневропейские спортивные состязания; своего рода неоязыческая антитеза олимпиаде пробуждающейся новой Европы. Вместе с д’Аннунцио в этот комитет входили такие личности, как французский протофашист Морис Баррас, Гуго фон Малер, Герхард Гауптман и Вальтер Ратенау. Начало мировой войны положило окончательный конец этим попыткам создать паневропейское движение ницшеанцев.

Также во Франции д’Аннунцио работал с Джованни Пастроне над фильмом «Кабирия» и может считаться одним из изобретателей подвижной работы с камерой. В сотрудничестве с композитором Клодом Дебюси им была создана пьеса-мистерия «Ле Мартир», которая была посвящена Морису Баррасу. Он оценил оказанную ему честь, но при этом указал на то, что он избрал для себя другой путь: «Если я бы был на Вашем месте, то я бы не бежал с родины, имея за собой долги».

Часть 3. Поглощенный огнем

Сотрудничество в газете «Карьера дела Серра» открыло для Габриеле д’Аннунцио на долгое время возможность вести пропаганду претворения в жизнь своего идеала человека-борца. Начавшаяся европейская война должна стать звездным часом для латинской расы. Уже во время Триполитанской войны между Италией и Турцией д’Аннунцио активно включился в националистическую пропаганду, направленную против Германии и Австрии, и этим значительно улучшил свою репутацию в Италии. Павшие в Ливии солдаты чествовались им как «мученики, которые на точильном камне Африки точат нож для самого возвышенного возвышения».

Разочарование мирным договором 1912 года, который не дал Риму господства над Адриатикой, еще больше разожгло националистические настроения. Италия тех лет напоминала сущий ад, в котором уже прорисовывалось возникновение фашизма. Раскол рабочего движения давно уже стал реальностью. Так называемые национал-синдикалисты размежевались с социалистами. Укоренилась происходящая из Франции идея, что пролетариат больше не является революционной силой. Также и Ленин со своей стороны заметил весьма точно, что вожди рабочего движения стали составной частью класса буржуазии. Разочарованные и радикализирующиеся левые искали новый революционный субъект – и открыли нацию. И этот субъект во взбудораженной Италии ничем другим лучше не мог быть мобилизуем, как войной.

Когда разразилась первая мировая война, широкие круги итальянского общества, как левые, так и правые интервенционисты, требовали вступления в войну против Германии и Австрии. Бенито Муссолини покинул редакцию «Аванти» и открыто солидаризировался с футуристами, возглавляемыми Маринетти. Д’Аннунцио был также горячим сторонником идеи вступления в войну и пропагандировал борьбу латинских государств против германского варварства. «Новый мир может возникнуть только на руинах германства». Будучи фронтовым корреспондентом, он сделал из опустошений и смерти настоящий культ войны. Пройдя через огонь войны, итальянская нация должна была окончательно стать одним целым.

Со вступлением Италии в войну в мае 1915 года Габриеле д’Аннунцио получил возможность вернуться на родину и с места включиться в пропаганду. Произнося речь в Кварто, он приводил цитаты из своих романов, заклинал героический дух античности и возрождение нации. Он вещал перед бушующей толпой, приветствуя готовность принести себя в жертву на фронте: «Зачем метать жемчуг перед свиньями? Наши враги это свиньи и мы будем поступать с ними соответствующим образом». Верный своему идеалу человека-борца, он не был доволен ролью пропагандиста и в возрасте 52 лет в мае 1915 года в чине лейтенанта кавалерии добровольцем поступил на военную службу. Вопреки сопротивлению властей, он стал участвовать в боях как боевой летчик морской авиации: «Легче связать ветер, чем меня. Я солдат. Я хотел быть солдатом, а не сидеть в кафе или в столовой. Для меня сейчас это единственный смысл жизни. Пусть они защищают меня от искушения, что следует прибегнуть к репрессиям или к неблагоразумным поступкам». Над Триестом поэт-воин разбросал манифест с призывом к освобождению итальянцев, живущих под австрийским господством. Правительство в Вене даже установило награду в 20.000 марок для того, кто возьмет его в плен. Д’Аннунцио снимал квартиру в доме принца Гогенлоэ в Венеции и вел оттуда на море и в воздухе свою частную войну против австрийцев. Эгоцентризм и экстравагантность итальянского героя войны могли бы, конечно, увеличить рост седых волос у иных офицеров генштаба и вообще профессиональных военных. В июне 1916 года при совершении его пилотом вынужденной посадки на воду он был ранен и потерял глаз. Но уже три месяца спустя д’Аннунцио вновь сидел в самолете и принимал участие в бомбардировках. «Смерть меня не хочет. Кто сможет доставить нам радость, когда мы прекратим убивать и разрушать?» В 1917 году в своем меморандуме начальнику генерального штаба Кадорна «команданте», как его теперь называли, выступил в образе теоретика агрессивной воздушной войны и развивал (задолго до своего соотечественника Дуле) идеи о стратегических бомбардировках вражеской инфраструктуры и промышленных объектов, а также прямом использовании боевых самолетов для поддержки пехоты. И в противоположность этому, его личная война состояла из вызывавших шок акций одиночки, которые были призваны деморализовать врага. Особенно незабываемой была, конечно, инициированная д’Аннунцио акция по разброске листовок над Веной, проведенная силами полка итальянской бомбардировочной авиации 9 августа 1918 года. После катастрофического поражения итальянцев под Капоретто осенью 1917 команданте едва не подвергся суду Линча со стороны восставших пехотинцев. Невозмутимо он смотрел впоследствии, как тридцать восемь из них были впоследствии расстреляны по приговору военно-полевого суда. 1 мая 1918 года он обратился к призывникам 1900 года рождения: «Вы настоящие счастливчики. Вам оказана честь, вы избранные… С песней вы вступите в гущу боя. Еще вчера вы были только детьми, а сегодня вы предстаете в таком величии! На мгновение мы забываем о ваших старших братьях, которые томятся в окопах и украшенных шрамами ветеранах, чтобы глядеть только на вас, наши безусые спасатели… батальоны, в которых вы примете ваше послушничество, нынешний праздничный майский день это праздник мертвых, которые живут и сражаются. Смотрите только на них. Не смотрите более на ваших жен…»

Конец войны он встретил, будучи откомандирован на западный фронт в ноябре 1918 года в чине подполковника резерва: «Я был малой частью всей борьбы, я, которому хотелось быть всей борьбою… Когда обывательская жизнь вновь захватывает меня, я страдаю и сержусь… Смерть обволакивает меня, касается меня и уходит прочь… И что же мне теперь поделать с миром?»

Фиуме – главный акт драмы

Как и многие в европейских странах, команданте не смог переключиться от вовлеченности в тотальную войну на мирную жизнь. Он развил лозунг об «отобранной у Италии победе», которая должна была отказаться от господства над Адриатикой. Между жертвами войны и «украденной победой» существовала аналогия – развитие успеха должно было принести избавление. Главной темой националистической пропаганды была Далмация – и в ней прежде всего город Фиуме (на фото слева), где проживала самая большая группа итальянского населения. За господство над этой территорией соперничали королевство СХС и Италия, и на совершенно законных основаниях город уже отошел к Югославии. Наряду с солдатами войск союзников здесь находились корабли итальянского военно-морского флота и войска. Итальянское население находилось в состоянии националистической эйфории, чествовало солдат. Рим требовал выполнение лондонского договора 1915 года, который предусматривал передачу Италии Южного Тироля, Истрии и Далмации. Уже тогда д’Аннунцио вместе с высшими офицерами составил заговор для захвата Сплита.

Летом 1919 года Нино Хост Вентури, член итальянского национального совета Фиуме, разработал план парамилитарной акции для присоединения города к Италии и вручил командование д’Аннунцио. Национальный совет и далее находился на связи с команданте; зрели планы. Уже 9 июня Гарбиеле д’Аннунцио писал: «Итак, Фиуме кажется сегодня единственным живым городом, единственным пылающим городом, единственным одушевленным городом, наполненным ветром и огнем, болью и неистовством, очищением и изнеможением: холокост, самый прекрасный холокост, который когда-либо предлагался на бесчувственный алтарь. Итак, подлинное название города не Фиуме, но Холокауста: совершенно уничтоженный огнем».

После перестрелок с французами итальянская оккупация Города Огня должна была закончиться в августе 1919 года. Группа молодых офицеров, «семь заговорщиков», обратилась к д’Аннунцио: «Мы поклялись: или Фиуме или смерть. А что вы сделаете для Фиуме?». В ответ на это команданте объявил 6 сентября 1919 года в газете «Ведетта д’Италия» о своей готовности на любой шаг, который только себе можно представить. Вскоре после этого он сообщил Муссолини, к тому времени главному лидеру итальянского фашизма, о своем намерении провести акцию для захвата Фиуме и просил о поддержке.

12 сентября колонна добровольцев, состоящая из грузовиков, бронемашин и 300 человек с оружием выступила на Фиуме. Команданте жестоко терзала лихорадка, от которой он лечился, принимая коктейль из кокаина и стрихнина. К походу присоединились части берсальеров, а также солдаты легендарной дивизии «Черное пламя». Значительная часть отряда составили демобилизованные ветераны штурмовых отрядов ардити, чей боевой гимн «Джовинецца» был заимствован добровольцами и позднее стал фашистским гимном. Ардити стали культовыми фигурами за их храбрость, мужество и анархический настрой против порядка любого рода. На войне солдатам этих яростных войск вменялось в обязанность прорывать участки фронта и оккупировать захваченные территории. К полдню колонна, увеличившаяся до 2500 человек, беспрепятственно заняла Фиуме. Габриеле д’Аннунцио был провозглашен губернатором города и выступил с речью перед многотысячной толпой: «Вот я, Ecce homo… Я прошу только о праве быть гражданином города жизни. В этом дурацком и трусливом мире Фиуме является сегодня знаком свободы». Команданте заявил что Италия свободна от позора «украденной победы». Это день изменил судьбу итальянской нации. Д’Аннунцио явно умолчал, что его поход вряд ли мог бы быть возможным без молчаливого одобрения итальянского правительства и военных. В городе на Адриатике возникло «Командо ди Фиуме», которую в качестве команданте возглавил поэт-солдат. Другими его членами были Евгенио Козельчи как приват-секретарь, близко стоящий к футуристам, Флигерас Гуидо Келлер в качестве акцион-секретаря, Джованни Джуиратти как премьер-министр, полковник Марио Сани как военный министр, майор Карло Райна как начальник штаба и Орацио Педраччи как министр печати. Премьер министр Италии Нити передал командование над итальянскими войсками в регионе генералу Бадольо. Союзники уходили, и когда генерал Казанова должен был вывести военные корабли из гавани, д’Аннунцио без лишних церемоний арестовал его. В Фиуме еще позже возник итальянский национальный совет, чьи постановления требовали, конечно, одобрения команданте.

Акция получила тот час же поддержку национал-синдикалистов, составляющих левое крыло фашизма, и футуристов. Тысячи новых добровольцев стремились в Фиуме, но ни Муссолини, ни Нити ничего не предпринимали. В злобном письме, адресованном Муссолини, д’Аннунцио писал: «Вы позволяете поставить на свой затылок отпечаток свиного копыта как самый подлый обманщик в истории вселенских мерзавцев». Маринетти вместе с писателем из ардити Ферруччио Веччи прибыл в Фиуме и чествовал войну как единственное средство очищения мира. Будучи одним из основателей фаши ди комбаттименто, он требовал распространения акции на всю Италию, ближайшей целью должен был стать Триест. Маринетти и Веччи все же не добились этого, что не в последнюю очередь было вызвано личным соперничеством с команданте. Д’Аннунцио называл Маринетти «фосфорирующим кретином» и выдавливал его более или менее из города. Одновременно команданте отказался поддержать уже вступивших в борьбу за власть с Муссолини левых фашистов. Переговоры с Муссолини о подготовке путча в Италии тоже оказались безрезультатными, хотя он сам лично приезжал в Фиуме.

В Городе Огня, следуя целиком к своей склонности театральным постановкам, Габриеле д’Аннунцио превратил политику в эстетический спектакль «У ардити. К вечеру. Настоящий огонь. Речь, жадные лица – раса, вышедшая из огня. Хоры – открытые звонкие губы – цветы лавры. Выход. Кинжалы блестят зажатые в кулаках. Величие, целиком римское по духу. Все кинжалы вверх. Возгласы. Воодушевленная поступь когорт. Мясо, изжаренное на огне на дровах. Вспыхивающее пламя обжигает лицо – горячечный бред мужества. Рим – цель». Команданте и его легионеры разработали ритуалы фашизма. Легионеры позаимствовали марокканские фески в качестве головного убора. Черные рубашки и черепа стали символами власти над жизнью и смертью. На их знаменах был изображен римский орел с широко распахнутыми крыльями. Геометрически строгие массовые шествия были символами неприятия буржуазной анонимности, доминировало чувство освобожденной избранной общности. Через перенос современных театральных техник в политическую действительность возникала особая связь между команданте и массами, коллективная атмосфера. Политика создавала мифы и вела массы благодаря эмоциональной силе мифов. Возникала светская квази-религия. Состояние мобилизованности и готовности стало для Муссолини главной аксиомой фашистского движения. Международная пресса ожидала коллапса итальянского правительства и резкого расширения сферы господства д’Аннунцио. Очень скоро возбуждение улеглось не в последнюю очередь потому, что Нитти не хотел становиться мучеником и ушел в отставку. Пламя Фиуме не распространилось. Вскоре начались внутренние разногласия. Национальный совет был против революционных экспериментов и интересовался исключительно присоединением к Италии. Консерваторам, возглавляемым премьер-министром Гуриати, противостояли организовавшиеся вокруг Келлера футуристы и национал-синдикалисты. Д’Аннунцио стоял между сторонами и более ведомым, нежели ведущим. К тому же он был полностью занят тем, что изображал легионеров представителями подлинной Италии и создавал новую реальность.

24 октября в рамках речи «Италия и жизнь» команданте впервые ушел от сосредоточенности только лишь на проблемах Далмации. Фиуме был представлен как образец борьбы этнических меньшинств во всем мире: «Все бунтари всех народов соберутся под нашим знаменем. Угнетенные будут вооружены. И насилие будет направленно против насилия». Д’Аннунцио проповедовал крестовый поход угнетенных народов против западных наций-эксплуататоров, которые одержали победу в войне. В борьбе за свободу белые народы должны объединяться с народами, населявшими колонии, христиане с мусульманами. Следствием нового курса явилось установление контактов с националистическими движениями в Ирландии и Египте, а затем в Турции, Армении, Хорватии и Албании. Вместе с этим последовало программа дальнейших высадок на побережье Адриатики, но единственным результатом стала оккупации Зары 14 ноября. Следствием речи стало основание в Фиуме Лиги за независимости народов, которое произошло 28 апреля 1920 года. Мотором этого дела был временно исполняющий обязанности «министра иностранных дел» Фиуме Леон Кочницкий. Это организация была задумана как альтернатива лиги наций и должна была способствовать освобождению угнетенных народов по образу Фиуме. Договор с националистами Хорватии, Албании, Черногории предусматривал совместное разрушение Югославского государства, но это осталось только забавным эпизодом.

По Гумбрехту: «Освобождение является освобождением счастливого прошлого в настоящее, и часто это возвращение связано с тем же местом, где счастье прошлого было утрачено… Как и ожидаемое освобождение не пришло вместе с захватом города Фиуме, ожидание освобождения не становится ожиданием определенного момента времени. Так как освобождение может прийти в самом близком и в самом отдаленном будущем. Ожидание неизвестного момента времени есть ожидание в состоянии мобилизации, ожидание, что стало праздником и утомлением всех тех, которые собрались в Фиуме. Время ожидания освобождения сменяется, наконец, временем утомления и расслабления, сменяющим состояние мобилизации и бодрствования, так как только ограниченный срок времени можно ожидать освобождение».

Иногда приходило отрезвление после бесчисленных празднеств с наркотиками и алкоголем, которыми город снабжал «Красный крест». В течение нескольких недель легионеры растратили всю городскую казну на праздники и марши. Обострялся конфликт между умеренными и между революционерами, возглавляемыми Келлером. Келлер хотел мобилизовать отчаянные элементы против существующего порядка и призывал к тому, чтобы отправить в Фиуме в качестве подкрепления не представляющих опасности обитателей сумасшедших домов. В городе царили хаос и преступность, и все ожидали от д’Аннунцио установления нового порядка. К тому же Италия погрузилась в экономический кризис и была охывачена общественными беспорядками, напоминавшими гражданскую войну.

В конце ноября 1919 года команданте был уже готов к сдаче и хотел уйти в случае, если итальянское правительство со своей стороны заявит об аннексии Фиуме. Предложение Нитти оккупировать город итальянскими войсками и присоединить его к Италии в обмен на уход легионеров было принято национальным советом. Женщины Фиуме и легионеры отвергли этот план, и, в конце концов, колеблющийся д’Аннунцио встал на их сторону и аннулировал результаты проведенного по предложению Нитти референдума. Радикалы Келлера образовали комитет общественной безопасности, и Гуриати ушел с поста премьер-министра. Шло бегство из города ранее умеренно националистически настроенных легионеров, и дело дошло до митингов против власти команданте.

В этой ситуации в декабре 1919 года посланец националов-синдикалистов, стоявших на позициях левого фашизма, Альцесте де Амбри прибыл в Фиуме. Де Амбри намеревался завоевать легионеров на свою сторону в качестве союзников против Муссолини, распространить из Фиуме революционный процесс на всю Италию и стать новым премьер-министром в правительстве д’Аннунцио. Так как Муссолини всю больше склонялся вправо, де Амбри предупреждал, что фашизм может выродиться в орудие в руках буржуазии, направленное против революции. Он требовал от команданте, что последний акт драмы Фиуме должен быть сыгран в Риме. В январе 1920 он заявил о своей готовности вместе с легионерами и революционерами из числа леваков выступить походом на правых на Рим. Все же рабочие Фиуме вследствие экономического кризиса были охвачены беспокойством, но союз с социалистами не осуществился. Также не удалось установить прямых контактов с Советским правительством в Москве, хотя Ленин признал д’Аннунцио революционером на конгрессе Коминтерна в Москве. Результатом нового альянса с национал-синдикалистами стало провозглашение Карта дель Карнаро – конституции Свободного государства Фиуме (см. ниже). Габриеле д’Аннунцио был провозглашен регентом Фиуме, а Альцесте де Амбри – премьер-министром. Конституция должна была стать образцом для будущей национал-синдикалистской Италии: «Фиуме это самый дальний пост, это самая отдаленная скала итальянской культуры… Из Фиуме дух итальянской нации освещал и освещает берега и острова…». Достойно упомянуть то, что из крупных итальянских газет текст документа не был выслан лишь в газету Муссолини «Пополо д’Италия».

Несмотря на новую организацию вооруженных сил, введенную 27 октября 1920 года, которая сделала его непосредственным главнокомандующим, д’Аннунцио вместе с де Амбри на глазах теряли сторонников против консерваторов. Смертельный удар всему предприятию нанес заключенный 12 ноября 1920 года в Рапалло договор между Италией и Югославией. Истрия отходила к Италии, но Фиуме становилась нейтральным «свободным государством». В качестве протеста против договора Келлер совершил рискованный вылет на самолете и сбросил на здание парламента в Риме ночной горшок, наполненный репой. Муссолини признал, что Италия не была в состоянии вести новую войну, и отказал легионерам в запрашиваемой помощи. Исполнительный комитет фашистской партии единодушно встал на сторону национального совета, который после Карта дель Карнаро совершенно поссорился с д’Аннунцио. Чего этим временно добился Муссолини – конфликт с интрансигенти, революционным крылом движения, должный был теперь постоянно сопутствовать его деятельности. В конце ноября итальянское правительство приступило к полной блокаде города.

После ратификации Рапалльского договора итальянским сенатом Рим направил ультиматум команданте о немедленной сдаче Фиуме. Но тот не поверил в серьезность намерений итальянского правительства. Кровавое Рождество в Фиуме убедило его в обратном. В рождественский сочельник 1920 года военный корабль «Андреа Дория» открыл огонь по дворцу, в котором заседало правительство. В то время как находившийся на волосок от гибели д’Аннунцио не сопротивлялся, люди Келлера оказали сопротивление вступающим в город правительственным войскам. Среди легионеров было 203 убито, – великая авантюра закончилась. Впрочем, в новообразованном свободном государстве Фиуме уже в марте 1922 года – еще перед походом на Рим – власть захватили фашисты и бывшие легионеры.

Экскурс: Карта дель Карнаро

Карта дель Карнаро была первой моделью национал-синдикалистского общества и основывалась на принципах автономии, производства, общины и корпоративизма. Был признан суверенитет народа, но к нему принадлежали только граждане, занятые в сфере производства, обоих полов, любого вероисповедания и любой национальности. Вводились разделение властей, система социального обеспечивания, минимум заработной платы, право на образование, равенство перед законом, также как свобода мысли, печати, собраний и объединений. Этими свободами все же нельзя было злоупотреблять, чтобы достичь «незаконных» целей или нарушать общественный порядок. «Государство признает собственность не как абсолютное право человека распоряжаться вещами, но рассматривает собственность только как самую полезную из общественных функций. Индивидуум не может располагать правом преимущества в отношении какой-либо собственности, как будто она была частью его тела, и это не может быть справедливо, что ленивые собственники не используют собственность или же, не делясь с другими, злоупотребляют ею. Право на распоряжение средствами производства и торговли дает только труд. Только труду полагается обладание вещами, которые становятся столь выгодны и полезны для народного хозяйства, сколь это возможно». Гавань и железные дороги были национализированы.

Новое государство стояло на трех китах: граждане, корпорации и коммуны. Лица, находящиеся вне закона, уклоняющиеся от воинской службы, нерадивые плательщики налогов и тунеядцы не имели никаких политических прав. Все граждане были обязаны состоять в одной из десяти корпораций: рабочие, служащие, работодатели, государственные служащие, интеллектуалы, лица свободных профессий, руководители промышленных и сельскохозяйственных кооперативов и моряки. Десятая и последняя корпорация не имела ни номера, ни названия. Она была посвящена «неизвестному гению, явлению совершенно нового человека». Для этой мифической корпорации в гражданском святилище города горела вечная лампа. Каждая корпорация обладала политическими правами. Она избирала своих консулов и выражала свою волю на собраниях. Самоуправление было гарантировано автономией в заключении договоров, установлении предписаний и обычного права, к тому же происходило самофинансирование через обложение членов налогами. Корпорация представляла интересы своих членов и должна была способствовать росту их авторитета. Наряду с взаимопомощью и заботой о больных и инвалидах им вменялись в обязанность также и социальные функции. Каждая корпорация должна была из своих рядов избирать депутата в Совет уполномоченных.

Общины обладали самоуправлением, поскольку их дела не относились к компетенции регентства, поддерживавшего статус общин. В качестве народного представительства действовал двухпалатный парламент, состоящий из Совета лучших и Совета уполномоченных. Совет лучших должен был избираться всеобщим, прямым и тайным голосованием и срок его полномочий составлял 3 года. Каждая тысяча избирателей выбирала одного депутата, и при этом верхним пределом количества мандатов служило число тридцать. Совету лучших принадлежала исполнительная и законодательная власть в сферах юриспруденции, обороны, образования, культуры и отношений между государством и общинами. Вторая палата, Совет уполномоченных, состоял из 60 членов, избираемых корпорациями. Срок его полномочий составлял два года, и он собирался дважды в год: в мае и в ноябре. Ему принадлежала исполнительная и законодательная власть по всем вопросам торговли, техники и экономики. Обе палаты проводили совместное заседание в декабре как Национальный совет. На своих заседаниях он должен был заниматься внешней политикой, финансами и государственной собственностью, политикой в отношении высшей школы, конституционными вопросами и «расширением свободы».

Правительство состояло из семи ректоров, избираемых как обоими палатами Национального совета вместе, так и какой-либо одной из этих двух палат. Обе палаты Национального совета избирал ректора по внешней политике как primus inter pares, также как ректора по финансам и ректора по образованию, в то время как Совет лучших ректоров по внутренней политике, праву и обороне, а Совет уполномоченных – ректоров народного хозяйства и труда. В чрезвычайных ситуациях Национальный совет мог назначать команданте и передавать ему высшую власть. Образцом здесь послужил древнеримский институт диктатуры, ограниченной шестью месяцами. Команданте получал всю политическую, военную, законодательную и исполнительную власть, ректоры должны были работать как его секретари и комиссары. По истечении его полномочий Национальный совет принимал решение о дальнейшем будущем диктатора: подтверждение полномочий, замена другим лицом, снятие с поста или изгнание.

Поглощенный огнем

Лирическое опьянение и наполненная противоречиями утопия закончилась позором и поражением. Габриеле д’Аннунцио искал теперь только одиночества и возвратился вскоре в Вилла л’ Витториале на озере Гарда. Здесь он работал над оформлением своих произведений и отстранился от решающих битв за власть внутри фашистского движения. Ценой его бессмертия стала полная самоотдача. Наследием авантюры Фиуме и философии сверхчеловека воспользовался усиливающийся фашизм, который смог впитать традиции ардити, футуризм и национал-синдикализм и заимствовал символику из Фиуме. Равным образом заимствована была идея освобождения: фашистская пропаганда изображала Муссолини спасителем. Значение Фиуме и д’Аннунцио для развития фашизма нельзя переоценить. Он оказал существенную помощь в том, чтобы трансформировать национализм рисорджименто 19 века в современное движение, находящееся в оппозиции к ветхому буржуазному государству и буржуазному обществу. Муссолини перенял у команданте культ активной деятельности: «У нас, фашистов, нет предвзятых мнений, наша доктрина – действие». Муссолини все же сам хотел быть единоличным вождем и видел, по крайней мере, в равной с ним степени одаренного пропагандистскими и ораторскими способностями д’Аннунцио опасного соперника.

Явно сделанный на публику визит нынешнего дуче в Витториале в апреле 1921 года должен был продемонстрировать сторонникам команданте и соперникам-националистам, что Муссолини поддерживает хорошие отношения с д’Аннунцио. И все же он стал противником запланированного Муссолини ослабления профсоюзов, поддерживал контакты с советскими дипломатами и даже, кажется, встречался с теоретиком коммунистической партии Антонио Грамши. Он нападал на дуче из-за его сотрудничества с крупными земельными собственниками как «поработителями крестьянства». Муссолини опасался создания широкого фронта антифашистского единства с включением национал-синдикалистов – это должно было стать одним из импульсов к маршу на Рим. Даже после захвата фашистами власти находившийся в Италии Эрнст Хемингуэй встречался с д’Аннунцио как с лидером предполагаемой оппозиции. И все же следует воздержаться от того, чтобы рассматривать д’Аннунцио как фигуру, близко стоящую к социалистам или коммунистам, скорее следует причислить его к левым фашистам, к интрасигенти.

11 октября 1922 года Муссолини и д’Аннунцио заключили интересный договор, о котором следует упомянуть. Вождь фашистов, готовящийся к походу на Рим, хотел убедиться в том, что в случае его прихода к власти команданте будет вести себя тихо. Условием д’Аннунцио была гарантия сохранения независимости профсоюза моряков. После марша Муссолини на Рим 28 октября 1922 года дуче наглядно показал, кто в Италии number one. Впредь он обращался к своему сопернику только как к поэту и увещевал его: «Пиши мне, но только не о политике». Габриеле д’Аннунцио совершенно ушел в себя. Он позволял фашистскому государству чествовать себя, терпел и превратил Витториале в музей своей собственной жизни. Наряду с почти маниакальным коллекционированием сувениров он собрал библиотеку из 33 тысяч томов. Поглощенный огнем Фиуме команданте сосредоточился на редактировании своей прозы; он не создавал больше новых произведений. Его берущая начало, по крайней мере, с мировой войны зависимость от кокаина неудержимо разрушала его. «Жизнь быстрее, сильнее и прямолинейнее политики, и дело не ровня мечте и идее. Действовать означает принимать более низкое положение по отношению к идеалу. Я не ставлю ничего, ничего, даже родину, выше искусства». На рождество 1923 года д’Аннунцио завещал Витториале итальянскому государству и итальянскому народу. «Не только каждый из мною обустроенных домов, но и каждый из мною в различные периоды жизни собранных предметов был для меня постоянно формой, позволяющей мне самовыразиться и духовно раскрыться… точно также как любой факт моего участия в политической жизни и в военных действиях, как любой из моих стихов, как любая пьес, как любая демонстрация моей несокрушимой веры».

Фашистская Италия отблагодарила команданте, воздавая ему почести. В день присоединения Фиуме 15 марта 1924 года по предложению Муссолини ему был пожалован титул князя Монтевенозо. Дуче открыто признал, что присоединением этого адриатического города Италия обязана д’Аннунцио. Во время своего государственного визита в Витториале 25 мая 1925 года Муссолини приказал объявить музейный комплекс памятником общенационального значения. При поддержке министерства культуры и под покровительством короля Италии в следующем году открылся институт по изданию собрания сочинений Габриеле д’Аннунцио. Предусматривалось издать 44 тома, а было издано 49. В 1929 году поэт-воин был избран членом вновь созданной итальянской академии, впрочем, вместе с Маринетти. Когда в конце того же года его беспокойный соратник Гвидо Келлер, незадолго до этого эмигрированный в Латинскую Америку, погиб в автомобильной катастрофе, д’Аннунцио приказал похоронить его на холме героев в Витториале.

Поэт быстро менялся, малярия и тяга к кокаину терзали его. «Моя действительная болезнь это возраст, и я чувствую себя постепенно умирающим. Боже мой, и это при такой тоске по жизни!» Постепенное сближение фашистской Италии с Германией Гитлера в середине 30-х годов вызвало у него тревогу, и он поносил Гитлера как «Аттилу с тупой кистью» и предостерегал дуче. Установление оси «Берлин-Рим» он комментировал словами: «Это означает неизбежную гибель». При всей критике ошибок режима во внешней и внутренней политике д’Аннунцио симпатизировал все же его империалистическим устремлениям. Оккупацию Абиссинии в 1936 году он приветствовал как дело, ведущее к освобождению Италии. В своем последнем письме Муссолини от 16 января 1938 года он высказывал удовлетворенность участием итальянцев в гражданской войне в Испании. Успехи дуче даже превзошли его пророческие представления; расширение империи теперь не будет знать границ.

1 марта 1938 года Габриеле д’Аннунцио умер в Витториале, сидя за своим письменным столом. Мертвым он был найден своим домашним слугой: «Команданте, одетого в коричневую пижаму, перенесли с кресла на кровать. Его голова упала вниз, его руки бессильно опустились. Команданте, представьте себе, команданте был точь-в-точь как кукла-марионетка».

Рихард Шапке, перевод с немецкого Игнатьева Андрея

ХЛЕБ И ВОЛЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ К НОВОМУ ИЗДАНИЮ

Более двадцати пяти лет прошло с тех пор, как я писал эту книгу, главным образом имея в виду социальный переворот во Франции. Поколение, принявшее участие в основании Первого, Рабочего Интернационала, и деятели Парижской Коммуны, уцелевшие после разгрома, доживали тогда свой век; и видя кругом себя полное торжество реакции, они теряли веру в возможность социалистического революционного движения.

Мысль о социальной революции продолжала жить лишь среди бланкистов-сторонников централизованного, государственного коммунизма – и среди горсти анархистов из Первого Интернационала, которые твердо держались основных начал безгосударственного анархического коммунизма, или коллективизма. Эти мысли – т. е. наше понимание мер, которые сможет принять община, освобождающаяся от цепей капитала и государства,- я постарался оформить и изложить в этой книге.

Конечно, я не воображал, чтобы было возможно набросать точный план общественной перестройки.

Но я думал, что необходимо изложить такой план в общих чертах, чтобы революционеры могли задуматься над громадными задачами, которые возникнут перед социальною революциею.

В Испании мысли, изложенные в этой книге, сразу приобрели сочувствие рабочих. <Завоевание хлеба> (так была озаглавлена эта книга)*’ стало ходячим изречением среди рабочих – преимущественно анархистов. В стране, где централизованное государство всегда считалось великим злом, проведение социальной революции через вольные коммуны было встречено с полным сочувствием.

Но реакция в Европе все усиливалась. Социал-демократы всех стран учили рабочих, что отныне, при высоком развитии государственных сил, революция невозможна – пока <концентрация капитала> не уменьшит в громадной мере числа капиталистов и не уничтожит мелкой промышленности и мелкой торговли.

‘ Цифровые сноски принадлежат автору и приводятся подстрочно. Звездочки отсылают к комментарию.- Ред.

Эти учения брали верх. Вера в близость социальной революции все более угасала, и дело дошло до того, что даже среди наших друзей начали говорить, что бесполезно рассуждать о формах, которые может принять социальная революция. <Когда она еще придет? Быть может, через двести лет!> – говорили некоторые.

Между тем мировая война последних пяти лет показала, как ошибочны были такие безнадежные воззрения, С одной стороны, как у союзников, так и в Германии война выдвинула государственный социализм, вводимый по необходимости без всякой революции. В Англии государство стало за эти годы войны главным поставщиком хлеба, мяса, сахара для всей торговли, оптовой и мелочной. Оно же приняло на себя заведование железными дорогами и угольными копями; оно стало и главным поощрителем усиленного выращивания пищевых продуктов. С другой стороны, во Франции и в Италии, городские управления начали брать на себя заготовку пищи и ее распределение.

Первая общественная невзгода в Европе, стало быть, действительно привела к коммунизму и распределению продуктов по потребностям. Высказанная в этой книге догадка подтвердилась, таким образом, в жизни в громадных размерах.

Подтвердилось и другое требование рабочих: они решили сами принять участие в заведовании фабриками и заводами и в организации производства, и это требование, считавшееся до войны утопичным, т. е. неосуществимым, не только признано в Англии, но даже правительственная комиссия признала необходимость нового <рабочего парламента>, представляющего производительные интересы всех промышленных рабочих.

Наконец, у нас в России вот уже второй год происходит попытка в великих размерах перестроить всю хозяйственную жизнь полуторастамиллионного народа на коммунистических началах. И крупные ошибки, сделанные в этой попытке, вследствие государственного, централизационного, чиновничьего характера, приданного перестройке,- сами эти ошибки показывают, как необходимо было давно заняться изучением условий, при которых возможен был бы действительный, живучий переход от капиталистического производства и потребления к общественному.

А так как жизнь не остановится на первой неудачной попытке; так как за нею неизбежно последуют во всех странах более или менее глубокие преобразования в том же направлении (многие уже начаты в разных странах), то естественно, что на каждом социалисте лежит долг. обязанность перед человечеством и самим собою приложить силы своего ума и энергии к изучению условий, при которых переход к лучшему, некапиталистическому строю мог бы совершиться без той разрухи страданий, болезней, безумной траты сил, развития худших инстинктов наживы и т. д., которые мы переживаем теперь.

Первый, Рабочий Интернационал, основанный в 1864 году французскими и английскими рабочими, имел в виду именно изучение условий перехода от капиталистического строя к коммунистическому.

Но буржуазия и внутренние интриги разрушили эту грозную силу; и вместо него создался Второй Интернационал-не рабочих союзов, как Первый, а социал-демократических партий; и он поставил себе целью-сперва <завоевание власти> и тогда только социалистический переворот при помощи этой власти. Тех же из нас, кто говорил о перестройке общества снизу, на местах, не по указам центральной власти, а народным строительством, стали обзывать пустыми мечтателями.

Но в прошлом мы невластны, а потому оставим эти споры и будем помнить одно. Всем нам, кому дорого будущее и кто в будущем хочет увидать социальную революцию – удачную, живучую, – всем нам предстоит серьезно задуматься над условиями, при которых такая революция может совершиться – и удаться. Науке предстоит изучить действительные наличные силы общества и возможности перестройки; но мы должны изучать условия жизни не по книжкам и брошюркам, а принимая в ней живое участие, – в деревне, в мастерской, на фабрике, на железной дороге, в рудниках и т. д. Мы должны узнать силу сопротивления старого порядка, выяснить причины его стойкости и пробудить новые, строительные силы нового порядка.

Одно из возможных направлений перестройки указано в этой книге; и нет сомнения, что в латинских странах коммунальное производство и потребление будут широко применяться, вместе с федерациею коммун для вопросов областных и всенародных.

Другое возможное направление, тоже анархическое, было указано нашим товарищем, синдикалистом Пуже (Pouget) в книге <Как мы сделаем революцию>. Он изложил в ней, как многие синдикалисты

понимают социальный переворот с точки зрения профессиональных союзов-синдикатов; и я

надеюсь, что эту книгу скоро издадут в русском переводе *.

Надеюсь также, что в России издадут наконец изложение того, как понимали социальную революцию Прудон ** (хотя бы в кратком изложении его системы Гильомом***) и его последователь в Соединенных Штатах Беллами в книге <Равенство> ****. Будем еще надеяться, что вообще теперь ослабится в России идолопоклонство перед немецкою социал-деыократиею и зародится желание ознакомиться с тем, что делается в Англии в направлении муниципального и гильдейского социализма *****, а в латинских странах-в направлении <коммунализма>, т. е. общинного обобществления потребления.

Общего ознакомления с этими вопросами, поставленными жизнью на очередь в обобществлении землепользования, промышленности и торговли,- недостаточно. Жизнь теперь будет требовать глубоких перемен. И если мы все будем жить в прежнем неведении жизни, то всякая новая попытка неизбежно приведет к неудаче.

Всякий поймет, с каким чувством я должен был перечитывать теперь эту книгу. Пусть послужит она одним из очень многих камней, которые необходимо обтесать, чтобы из них возвести прочное здание новой общественности на основах не слепого повиновения власти, а вольного сотрудничества всех.

П. Кропоткин
г. Дмитров июнь 1919 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

В предлагаемой теперь в русском переводе книге- -я постарался набросать идеал того, как могла бы совершиться социальная революция на началах анархического коммунизма.

Критикой существующего строя, с точки зрения хозяйственной и политической, и вместе с тем

разбором ходячих предрассудков насчет представительного правления, а также закона и власти вообще, которые я стараюсь подорвать, – я занялся раньше, в (в русском переводе-<Распадение современного строя>, или <Речи бунтовщика>).* Выводом из этого критического разбора была необходимость экспроприации, т. е. необходимость захвата обществом земли и всего накопленного богатства, нужных человечеству для производства и жизни, но находящихся ныне в частном владении… На этом моя работа – она печаталась в виде передовых статей в газете -была прервана арестом во Франции и тюрьмою.

Выйдя через три года из тюрьмы, я взялся за продолжение той же работы, в той же нашей газете , перенесенной тем временем в Париж и впоследствии вынужденной судебным преследованием переменить свое имя в **.

Приступая к изложению того, как, по нашему мнению, могла бы и должна была бы совершиться социальная революция, я думал, что лучше будет не описывать идеал вообще, а взять вещественный пример и показать на нем, как, смело и разумно действуя во время революции, можно было бы перейти от теперешнего строя к коммунизму – безначальному, анархическому; как сами обстоятельства будут толкать в этом направлении, и как от нас самих будет зависеть: осуществить ли стремления, уже намечающиеся в современном обществе, или же – платя дань укоренившимся и далеко еще не искорененным предрассудкам – пойти по старым дорогам холопского прошлого, не водворивши ничего существенного в направлении к коммунизму.

Как вещественный пример я взял Париж и поступил так по следующим причинам.

Всякая нация, хотя бы и самая цивилизованная и самая передовая, представляет собою вовсе не одно целое, подведенное под один общий уровень. Напротив того, различные ее части стоят всегда на весьма различных ступенях развития.

Даже Франция, несмотря на ее две большие революции, 1789 -1793 и 1848 года, несмотря на громадный материальный внутренний прогресс, который совершился в стране в течение девятнадцатого века (не внешний, как в Англии, которая богатела наполовину грабежом Индии и других колоний), несмотря на громадную работу умов, вызванную во всех классах населения ее бурною политическою жизнью за последние сто лет, – несмотря на все это, Франция представляет собою по-прежнему агломерат, т. е. бессвязное сожительство самых разнообразных частей. Ее северо-запад даже в настоящее время отстает по крайней мере на полстолетия от ее восточных частей. Великая Революция, т. е. великое крестьянское движение, во время которого был уничтожен выкуп крепостных обязательств и крестьяне отобрали назад земли, захваченные у них за предыдущие двести или триста лет помещиками и монастырями, а также городские бунты, имевшие целью уничтожение городской, полукрепостной зависимости мастеровых и освобождение от почти самодержавной королевской власти, – это народное восстание распространилось по преимуществу в юго-восточных, восточных и северо-восточных частях Франции; тогда как северо-запад и запад остались оплотом дворян и короля и даже взялись за оружие в вандейском восстании против якобинской республики. Но то же самое разделение страны на восток и запад существует и по сию пору; и когда, в начале обоснования теперешней республики, выборы в палату должны были решить, чего хочет Франция – республики или возврата к монархии, – карта республиканских выборов (выбор 363-х республиканских депутатов) совпала с поразительною точностью с картою, на которой я как-то нанес все известные мне крестьянские и городские восстания в 1788 -1792 годах. Только со времени утверждения теперешней республики республиканские идеалы начали проникать среди крестьян северо-западной и западной Франции.

Запад и восток Франции, ее юго-запад и северо-восток, ее центральное плато и долина Роны остаются отдельными мирами. И это различие резко выступает не только среди сельского населения этих областей (сельский полупромышленный кустарь французской Юры и бретонский крестьянин -две разные народности), но и среди городского населения. Сравните только Марсель или Сент-Этьен и Руан – с Ренном, где власть попов и вера в короля удержались еще поныне!

Франция, несмотря на целые века государственной централизации, а тем более Италия, и еще более того Испания, – страны местной, самостоятельной и обособленной жизни, объединенной только поверхностно столичным чиновничеством. В сущности, латинские страны, и даже Франция в том числе, – страны глубоко федералистические, чего, между прочим, совершенно неспособны понять государственники-немцы и немецкие якобинцы, которые вечно смешивают ненавистный им <партикуляризм> (выросший вокруг Саксен-Кобург-Ангальтских и тому подобных дворов) с федерализмом, т. е. стремлением к независимости у населения отдельных областей и городов.

В силу этого, для меня нет ни малейшего сомнения. что социальная революция во Франции-какой бы о(м ни приняла ход – будет иметь характер местный, общинный, а отнюдь не якобинский, не всегосударственный. Всякий передовой француз, знающий свою страну и не помешанный на якобинской централизации, отлично понимает (как понимал это Пи-и-Маргаль в Испании), что всякая революция проявится во Франции в виде провозглашения независимых коммун-как это было в 1871 году, когда коммуны были провозглашены в Париже и Сент-Этьене и попытки провозглашения коммуны были сделаны <бакунистами> в Лионе и Марселе. Какой бы ни заседал во Франции национальный парламент или конвент, не в нем будут вырабатываться начала социальной революции, а в отдельных городах, которые так же мало будут слушаться парламента, как Париж в 1792-м и 1793-м годах мало слушался грозного Конвента.

Весьма вероятно также, что развитие революции будет различное в различных городах и что, смотря по местным условиям и потребностям, в каждой восставшей и провозгласившей свою независимость коммуне люди попытаются по-своему разрешить великий вопрос двадцатого века – социальный вопрос. Другими словами – если в латинских странах начнется социальная революция, то эта революция примет, без всякого сомнения, такой живой, многообразный, местный характер, какой приняла <революция городов> в двенадцатом веке, которую так прекрасно описал, в ее зарождении, Огюстен Тьерри *. То же самое произойдет, несомненно, в Англии, а также и в большинстве городов Бельгии и Голландии. И для меня нет никакого сомнения также, что никаких шагов в социалистическом направлении (в смысле обобществления орудий производства) не будет сделано в России, покуда в отдельных частях нашего громадного отечества при почине городов не начнутся попытки обобществления земли прежде всего, и отчасти фабрик, и организации земледелия, а также, может быть, и фабричного производства на общественно-артельных началах.Так как я писал в для французских рабочих, то я взял, конечно, Францию, и именно Париж, как самый передовой город Франции, и я постарался показать, как даже такой большой город, как Париж, мог бы совершить у себя и в своих окрестностях социальную революцию и как он мог бы дать ей укорениться, даже если бы ему пришлось – как пришлось республиканской Франции в 1793 году – выдержать нападение всех защитников гнилой старины.

В конце этой книги я был приведен к изучению вопроса <что и как производить?>. И я рассмотрел его, по мере сил, в следующей книге, озаглавленной по-английски (в русском переводе – <Поля, фабрики и мастерские>) **.

П. Кропоткин Январь 1902 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ФРАНЦУЗСКОМУ ИЗДАНИЮ

Петр Кропоткин просит меня написать несколько слов предисловия к его книге, и я исполню его желание, хотя и чувствую при этом некоторую неловкость. Я ничего не могу прибавить к его связным доводам и тем самым рискую ослабить силу его слов. Но дружба пусть послужит мне извинением. В настоящую минуту, когда французские <республиканцы> считают высшим проявлением изящного вкуса валяться в ногах у русского царя, мне особенно приятно дружить с свободными людьми, которых этот царь охотно велел бы либо засечь, либо замуровать в какой-нибудь крепости, либо повесить в каком-нибудь безвестном углу своего царства. С этими друзьями я забываю на минуту всю гнусность ренегатов, которые в молодости до хрипоты кричали <Свобода! Свобода!>, а теперь упражняются над согласованием <Марсельезы> с песнью <Боже, царя храни!>.

Предыдущая книга Кропоткина, (<Распадение современного строя> в русском переводе), была посвящена, главным образом, горячей критике развратного и злого буржуазного общества и призывала энергию революционеров к борьбе против государства и капиталистического строя. Эта новая книга – продолжение предыдущей -более мирного характера. Она обращается ко всем честным людям, искренно желающим приложить свои силы к перестройке общества, и излагает им, в крупных чертах, те фазисы истории ближайшего будущего, которые позволяют нам наконец построить истинную человеческую семью на развалинах банков и государств.

Заглавие книги (в русском переводе- <Завоевание хлеба>) нужно, конечно, понимать в самом широком смысле, так как <не о хлебе едином сыт будет человек>.

В настоящее время, когда смелые и великодушные люди стремятся уже осуществить в действительной жизни свои идеал общественной справедливости, мы, конечно, не думаем довольствоваться завоеванием одного только хлеба, -даже с солью и вином в придачу. Нужно завоевать все, что необходимо или даже просто полезно для разумно устроенной жизни; нужно, чтобы мы могли всем обеспечить и удовлетворение их потребностей, и наслаждение в жизни. Но покуда мы не совершим этого первого <завоевания>, покуда <с нами будут нищие>,- называть <обществом> это сборище друг друга ненавидящих и друг друга истребляющих людей, подобных диким зверям, вместе запертым в клетке, – называть это <обществом> будет оставаться только насмешкою.

В первой главе своей книги автор перечисляет громаднейшие богатства, которыми уже владеет человечество, и могучий строй машин, уже созданных трудами всех. Продуктов, получаемых теперь, уже хватило бы, чтобы всем людям обеспечить хлеб; а если бы громадный капитал, представляемый городами, домами, возделанными землями, фабриками, перевозочными средствами и школами, стал общим достоянием – вместо того, чтобы оставаться частною собственностью, -то уже легко было бы завоевать настоящее довольство для всех. Силы, которыми мы располагаем, шли бы тогда не на ненужные и друг другу противоречащие работы, а на производство всего того, что нужно человеку для продовольствия, жилища, одежды, комфорта, для изучения наук и для разработки искусств.

Вернуться, однако, к общественному обладанию всеми богатствами -совершить экспроприацию – можно будет только путем анархического коммунизма: нужно разрушить правительство, нужно порвать его законы, отвергнуть его нравственность, игнорировать его органы и самим взяться за дело, руководясь своею собственною инициативою и группируясь согласно личным наклонностям, интересам, идеалу и характеру начатой работы. Разбором вопроса об экспроприации – самого главного в этом сочинении -автор и занялся всего подробнее: сжато и без резких слов, со спокойствием и ясностью взгляда, которых требует изучение близкой, отныне неизбежной революции. Только после низвержения государства группы свободных рабочих, не вынужденных более трудиться на пользу грабителей и тунеядцев, смогут предаться привлекательному, свободно избранному труду и приступить научно к обработке почвы и промышленному труду, вперемежку с учением и удовольствиями. Страницы этой книги, посвященные разбору земледельческого труда, имеют особенно серьезное значение, так как они излагают факты, уже проверенные практикою, которые легко было бы приложить повсеместно, на пользу всем, а не для обогащения немногих.

Остроумные люди, желая осмеять пороки и странности элегантной молодежи, говорят нам о людях <конца века> – fin de siecle. Но мы переживаем теперь нечто несравненно более важное, чем конец века; мы подошли к концу эпохи – к концу целой эры в истории. Мы видим завершение всей античной цивилизации. Право силы и каприз власти, жестокое еврейское предание и жестокое римское правосудие потеряли для нас свое былое значение. Мы исповедуем новую веру; и когда эта вера – которая и есть наука – станет верою всех ищущих истины, она начнет переходить в свое воплощение, потому что основной закон истории тот, что общество всегда формуется сообразно своему идеалу. Тогда защитники отжившего строя вынуждены будут сдаться. Они утратили свою веру.

Без вожака, без знамени они уже сражаются как попало, наугад. Против новаторов у них есть, конечно, законы и ружья, полицейские с шашками и артиллерийские парки, но всего этого недостаточно, чтобы пересилить идею,- и весь старый порядок, основанный на фантазии правителей и на притеснении, вынужден будет быстро перейти в предание о далеком прошлом.

Конечно, неизбежно подступающая теперь революция, как бы глубоко ни было ее значение в развитии человечества, будет похожа на предыдущие революции в том, что она не представит собою быстрого скачка: в природе их не бывает. Но можно смело сказать, что тысячами передовых явлений, тысячами глубоких совершающихся уже изменений анархическое общество уже давно начало развиваться. Оно проявляется всюду, где свободная мысль сбрасывает с себя путы буквы и догмата, везде, где гений исследователя отрывается от устарелых формул, где воля человека проявляется в независимых поступках,- везде, где люди искренние, возмутившиеся против всякой наложенной на них дисциплины, сходятся по доброй воле, чтобы учиться друг у друга, и без всякого начальства стремятся завоевать свою долю жизни, свое право на удовлетворение своих нужд. Все это-уже анархия, даже тогда, когда она бессознательна, причем, однако, все более и более развивается и сознание. Как же может она не восторжествовать, когда у нее есть свой идеал и смелость воли, тогда как толпа ее противников, уже утратившая веру, дает себя нести судьбе, восклицая: <Ничего не поделаешь: конец века!>

Революция, которая уже намечается, несомненно, наступит, и наш друг Кропоткин пользуется своим правом историка, когда берет за исходную точку день революции и излагает свои воззрения на то, как может общество вновь вступить в обладание коллективным богатством, созданным трудом всех, и когда он обращается к робким людям, вполне сознающим несправедливость существующего, но боящимся вступить в открытый бунт против общества, от которого они зависят и материально, и в силу преданий. Все знают, что закон – гнусен и лжив, что судьи-прислужники богатых и притеснители бедных, что честная трудовая жизнь не всегда вознаграждается даже уверенностью в куске хлеба и что при теперешних условиях лучшими средствами для <завоевания хлеба> и благосостояния бывает наглый цинизм биржевика и неумолимая жестокость ростовщика. Но вместо того чтобы настроить свои мысли, свои желания, свои предприятия и поступки согласно своему разумному пониманию справедливости, большинство из них находит выход куда-нибудь в сторону, лишь бы избежать последствий прямого и откровенного выражения своих взглядов. Таковы, например, <нововеры>, которые, не будучи в силах исповедовать <истинную веру> своих отцов, бросаются в какую-нибудь более оригинальную мистагогию, без определенных догматов, и теряются в тумане неясных чувств: становятся спиритами, розенкрейцерами *, буддистами, чудотворцами.

Воображая себя последователями Сакья-Муни, но не давая, однако, себе труда освоиться с его учениями, эти меланхолические господа и эфирные дамы делают вид, будто ищут умиротворения в уничтожении нирваны.

Но так как эти <прекраснодушные> вечно толкуют нам об идеале, то поспешим же их успокоить. Мы настолько материалисты, что мы, действительно, имеем слабость думать о пище, потому что нередко и ее нам недоставало; и недостает ее теперь миллионам наших славянских братьев – подданных русского царя – и многим другим миллионам людей. Но, кроме хлеба и кроме благосостояния и коллективного богатства, которое могла бы нам дать разумная обработка наших полей, мы видим еще, вслед за этим, возникновение целого нового мира – мира, где мы вполне сможем любить друг друга и удовлетворять наши благородные стремления к идеалу, который страстные поклонники красоты, пренебрегающие материальною жизнью, выставляют как неугасаемую жажду их эфирных душ! Когда не будет более богатых и бедных, когда голодному не придется более с завистью взирать на сытого,- тогда настоящая прирожденная дружба сможет вновь развиться между людьми; и тогда религия взаимности, солидарности-которую всячески заглушают теперь – заступит место той неопределенной религии, которая рисует свои расплывающиеся образы на туманах небесного свода.

Революция не только сдержит свои обещания, но она сделает больше того. Она обновит самые источники жизни, очистивши нас от грязного соприкосновения со всякими видами полиции и избавляя нас от подлой заботы о деньгах, отравляющей наше существование. Тогда- каждый сможет свободно идти по своему собственному пути. Работник будет трудиться над тем, что ему будет сподручнее; изобретатель будет вести свои исследования без всякой задней мысли, художник не будет опошливать свой идеал красоты ради денег; и – ставши друзьями – мы сможем трудиться, все сообща, над осуществлением великих деяний, которые провидели поэты.

Тогда, наверное, будут изредка вспоминать имена тех, которые своею преданною пропагандою, несмотря на изгнание и на тюрьму, подготовляли новое общество. Об них мы думаем теперь, издавая <Хлеб и Волю>: они почувствуют себя, может быть, немного сильнее, когда получат этот привет общей нашей мысли сквозь решетки своих тюрем или в изгнании. Автор наверное одобрит меня, если я посвящу эту книгу всем тем, кто страдает за общее дело, и в особенности одному другу, которого вся жизнь была долгою борьбою за правду. Мне незачем называть его имя: читая эти слова своего брата, он узнает себя по тому, как забьется его сердце.

Элизе Реклю 1892 г.
НАШИ БОГАТСТВА

I

Много времени прошло с тех пор, когда первобытный человек, выбивая из кремня свои первобытные орудия, перебивался кое-как случайными продуктами охоты и, умирая, оставлял своим детям лишь какое-нибудь убежище под нависшею скалою да несколько грубой посуды, да еще безграничную природу- непонятную, ужасную, с которой им предстояло вести тяжелую борьбу, чтобы поддержать свое жалкое существование.

Но в течение долгого пути, пройденного с тех пор я длившегося целые тысячелетия, человек успел накопить несметные сокровища. Он расчистил почву, осушил болота, прорезал леса, проложил дороги; он строил, изобретал, наблюдал, рассуждал; он создал множество сложных орудий, вырвал у природы ее тайны, завладел паром,- так что в настоящее время ребенок, родящийся в цивилизованной стране, имеет с самого появления на свет в своем распоряжении целый огромный капитал, накопленный теми, кто жил и работал до него. И этот капитал дает ему возможность произвести при помощи своего труда, соединенного с трудом других, богатства, перед которыми бледнеют все сокровища Востока в сказках <Тысячи и одной ночи>.

Расчищенная уже почва только ждет, чтобы к ней приложили разумный труд и бросили в нее хорошие семена, чтобы покрыться роскошной жатвой, более обильной, чем нужно для удовлетворения потребностей человечества. Усовершенствованные орудия земледельческого труда уже изобретены.

На девственной почве американских степей сто человек при помощи машин производят в несколько месяцев количество хлеба, достаточное для прокормления в течение целого года десяти тысяч человек. А там, где человек хочет удвоить свой урожай, утроить, увеличить его в сто раз, он сам делает себе нужную почву, окружает каждое растение соответственным ему уходом и получает с самого маленького клочка земли невероятные урожаи. В то время как охотнику нужно было прежде иметь в своем распоряжении сотни квадратных верст, чтобы добыть пропитание своей семье, образованный человек нынче выращивает все, что ему нужно для себя и семьи, на одной десятитысячной доле этого пространства, и притом с несравненно меньшим трудом и риском.

Климат ему не помеха. Если солнечного тепла не хватает, он заменяет его искусственной теплотой, а когда-нибудь начнет производить и свет, нужный для ускорения роста. При помощи стеклянных рам и чугунных труб с проведенной горячей водой он получает с данного куска земли в десять раз больше, чем получал прежде на открытом воздухе.

Еще поразительнее успехи, достигнутые в области промышленности. При помощи современных машин- разумных существ, представляющих собою плод усилий трех или четырех поколений по большей части неизвестных изобретателей, – сто человек производят теперь такое количество одежды, что его хватает для десяти тысяч семей на два, три года. В хорошо устроенных угольных копях сто человек добывают в год столько топлива, что его достаточно для десяти тысяч семей, даже в суровом климате. А недавно мы видели на выставке 1889 года, как целый удивительный город вырос в несколько месяцев на Марсовом поле Парижа *, не внося при этом никакого нарушения в обычный ход работ французского народа.

И хотя в промышленности, в земледелии и вообще во всем нашем общественном устройстве плодами трудов наших предков до сих пор пользуется главным образом очень небольшое меньшинство, но мы тем не менее можем с уверенностью сказать, что при помощи имеющихся в нашем распоряжении железных и стальных помощников человечество могло бы теперь же создать себе существование, в котором все пользовались бы и богатством, и роскошью.

Да, мы богаты, гораздо богаче, чем думаем; богаты тем, что уже имеем, и еще более тем, что мы можем произвести с помощью современной науки и техники. И несравненно еще богаче тем, что мы могли бы получить из земли, от наших мануфактур, от нашей науки и наших технических знаний, если бы они были приложены к достижению благосостояния для всех.

II

Бесспорно, наши образованные общества очень богаты. – Почему же вокруг нас столько нищеты?

Откуда этот тяжелый труд, отупляющий народные массы? Откуда даже у рабочего, имеющего порядочный заработок, эта неуверенность в завтрашнем дне, когда кругом накоплено столько богатств, унаследованных от прошлого, и имеются такие могущественные орудия производства, способные дать довольство каждому взамен нескольких часов ежедневного труда?

Социалисты давно уже объяснили это противоречие и повторяют свое объяснение каждый день, опираясь на доказательства, почерпнутые из всех отраслей науки. Происходит это странное противоречие оттого, что все, что нужно для производства, – земля, угольные копи, машины, пути сообщения, пищевые продукты, дома, воспитание, знание, – все было захвачено в свою пользу небольшой горстью людей в течение той долгой истории, составившейся из грабежей, переселений, войн, невежества и насилий, которую человечество пережило с тех пор, как стало учиться побеждать силы природы.

Происходит оно оттого, что, ссылаясь на права, якобы приобретенные ею в прошлом, эта кучка людей присваивает себе по крайней мере две трети продуктов человеческого труда, а затем расточает их самым бессмысленным, самым возмутительным образом; оттого, что они довели народ до такого состояния, когда крестьянину и рабочему нечем бывает прожить даже месяц – часто даже неделю,- если эти господа не позволят ему работать на их земле, копях, заводах, под условием, чтобы львиная доля того, что он выработает, шла бы им, господам; оттого, наконец, что они мешают рабочему производить то, что нужно всем, и заставляют производить не то, что нужно другим, а то, что дает наибольший барыш хозяину. Именно в объяснении этих фактов и состоит весь социализм.

В самом деле, вот перед нами цивилизованная страна. Леса, покрывавшие ее в прежние времена, расчищены, болота осушены, климат стал более здоровым, в стране сделалось возможно жить.

Земля, на которой росли прежде одни дикие травы, дает теперь богатые урожаи. Южные склоны скал вырезаны террасами, по которым вьются лозы с золотистыми плодами. Дикие растения, дававшие прежде несъедобные плоды и корни, превратились, благодаря непрерывной обработке, во вкусные овощи, в деревья, ломящиеся под прекрасными фруктами.

Тысячи шоссейных и железных дорог изрезывают страну, прорезают горы; в диких ущельях Альп, Кавказа, Гималаев свистит уже локомотив. Реки сделались судоходными; берега морей исследованы, сняты на карты и легко доступны мореплавателям; искусственные гавани, устроенные с большим трудом и защищенные от сердитого океана, дают убежище кораблям. Глубокие ходы прорыты в скалах; целые лабиринты подземных галерей тянутся повсюду, где можно добывать каменный уголь или руду. Везде, где дороги перекрещиваются между собой, возникли и разрослись города, заключающие в своих стенах всевозможные сокровища промышленности, искусства и науки.

Целые поколения людей, родившихся и умерших в нищете, униженных и оскорбленных господствующими классами, истомленных трудом, завещали девятнадцатому веку это огромное наследство.

В течение .целых тысячелетий миллионы людей работали, расчищая леса, осушая болота, прокладывая дороги, устраивая плотины на реках. Всякий клочок земли, который мы обрабатываем в Европе, орошен потом многих поколений, каждая дорога имеет свою длинную историю барщинного труда, непосильной работы, народных страданий. Каждая верста железной дороги, каждый аршин туннеля получил свою долю человеческой крови.

На стенах шахт мы еще видим свежие следы ударов заступа в окружающие каменные глыбы, а подземные галереи могли бы быть отмечены от одного столба до другого могилами углекопов, погибших в расцвете своих сил от взрывов рудничного газа, обвалов и наводнений; и мы знаем, скольких слез, лишений и всяких страданий стоила каждая из этих могил семье, жившей на скудный заработок своего кормильца.

Города, связанные между собою железными дорогами и пароходами, представляют собою организмы, имеющие в прошлом целые века жизни. Разройте их почву, – и вы найдете один над другим целые слои улиц, домов, театров, арен, общественных зданий. Изучите их историю,- и вы увидите, как цивилизация каждого города, его промышленность, его дух медленно росли и развивались, благодаря сотрудничеству всех жителей, прежде чем город стал тем, что он представляет теперь.

Но и в настоящую минуту ценность каждого дома, каждого завода, каждой фабрики, каждого магазина обусловлена трудом, положенным на эту точку земного шара миллионами давно погребенных в землю рабочих; и поддерживается она на известном уровне только благодаря труду легионов людей, обитающих эту точку. Каждая частица того, что мы называем богатством народов, ценна лишь постольку, поскольку она составляет часть этого огромного целого. Что представляли бы собою лондонские доки или парижские большие магазины, если бы они не находились в центрах международной торговли? Чего стоили бы наши копи, фабрики, верфи и железные дороги, если бы не существовало масс товаров, ежедневно переправляемых по морю и по суше?

Миллионы человеческих существ потрудились для создания цивилизации, которой мы так гордимся.

Другие миллионы, рассеянные по всем углам земного шара, трудятся и теперь для ее поддержания.

Без них от всего этого через пятьдесят лет остались бы одни груды мусора.

Даже мысль, даже гений изобретателя – явления коллективные, плод прошлого и настоящего.

Тысячи писателей, поэтов, ученых трудились целые века для того, чтобы выработать знание, чтобы рассеять заблуждения, чтобы создать ту атмосферу научной мысли, без которой не могло бы явиться ни одно из чудес нашего века. Но и эти тысячи философов, поэтов, ученых и изобретателей были, в свою очередь, продуктом труда прошлых веков. Разве в течение всей их жизни их не кормили и не поддерживали как в физическом, так и в нравственном отношении целые легионы всевозможных рабочих и ремесленников? Разве они не черпали силы, дававшей им толчок, из окружающей их среды?

Гений Сегена, Майера и Джоуля, открывших механический эквивалент теплоты, несомненно сделал больше для того, чтобы толкнуть промышленность на новый путь, чем все капиталисты в мире. Но и сами эти гении представляют собою продукты как промышленности, так и науки: в самом деле, нужно было, чтобы тысячи паровых машин из году в год превращали на глазах у всех теплоту в механическую силу, а эту последнюю в звук, свет или электричество, для того чтобы гениальные умы могли провозгласить механическое происхождение теплоты и единство физических сил. И если мы, дети девятнадцатого века, поняли наконец эту идею и сумели ее приложить, то это опять-таки благодаря тому, что нас подготовил к этому наш ежедневный опыт. Мыслители прошлого века тоже предвидели и высказывали ее, но она осталась непонятной, потому что восемнадцатый век не вырос, как вырос наш век, около паровой машины.

Подумайте только, сколько десятилетий провели бы мы еще в неведении этого закона, давшего нам возможность перевернуть всю современную промышленность, если бы Уатт не нашел в Сохо умелых рабочих, воплотивших в меди и железе его теоретические соображения, усовершенствовавших его машину во всех ее частях и сделавших, наконец, заключенный в ее механизме пар послушнее лошади и удобнее воды,- вследствие чего она могла стать душою современной промышленности.

Всякая машина имеет в своем прошлом подобную же историю: длинную историю бессонных ночей и нужды, разочарований и радостей, второстепенных усовершенствований, изобретенных несколькими поколениями неизвестных рабочих, понемногу прибавлявших к первоначальному изобретению те мелкие подробности, без которых самая плодотворная идея остается бесплодной. Мало того: каждое новое изобретение представляет собою синтез, т. е. свод изобретений, предшествовавших ему в обширной области механики и промышленности.

Наука и промышленность, знание и его приложение, открытия и их практическое осуществление, ведущее к новым открытиям, труд умственный и труд ручной, мысль и продукт материального труда – все это связано между собою. Каждое открытие, каждый шаг вперед, каждое увеличение богатств человечества имеет свое начало во всей совокупности физического и умственного труда, как в прошлом, так и в настоящем.

По какому же праву, в таком случае, может кто-нибудь присвоить себе хотя бы малейшую частицу этого огромного целого и сказать: это мое, а не ваше?

III

А между тем в течение ряда веков, прожитых человечеством, случилось так, что все, что дает человеку возможность производить и увеличивать свою производительную силу, было захвачено небольшой горстью людей. Мы расскажем, может быть, когда-нибудь, как именно это произошло; теперь же для нас достаточно указать на этот факт и обсудить его последствия.

В настоящее время земля, получающая свою ценность именно от потребностей все растущего населения, принадлежит меньшинству, которое может помешать, и в самом деле мешает народу ее обрабатывать или же не дает ему обрабатывать ее соответственно современным требованиям. Копи, представляющие собою труд нескольких поколений и потому только и имеющие ценность, что кругом их кипит промышленность и ютится густое население, точно так же принадлежат нескольким человекам; и эти несколько человек ограничивают количество добываемого угля или даже совершенно прекращают его добывание, если они найдут нужным поднять продажную цену угля или им встретится случай поместить свои капиталы более выгодным образом. Машины точно так же составляют собственность немногих, и даже тогда, когда данная машина представляет собою бесспорно сумму усовершенствований, внесенных в первобытный инструмент тремя поколениями рабочих, она все-таки принадлежит нескольким хозяевам. Если бы внуки изобретателя, построившего сто лет тому назад паровую машину для тканья кружев, явились теперь в Базель или Ноттингем и предъявили свои права на нее, им бы ответили: <Убирайтесь вон! Эта машина вам не принадлежит!>

А если бы они захотели взять ее силой, их разогнали бы картечью.

Железные дороги, которые были бы не больше как бесполезными массами железа, если бы не густота европейского населения, его промышленность, его торговля, его обмен, принадлежат теперь нескольким акционерам, которые, может быть, даже не знают, где находятся эти дороги, часто приносящие им больше дохода, чем все владения какого-нибудь средневекового короля. И если бы дети тех людей, которые умирали тысячами, копая выемки и туннели, собрались и пошли голодной и оборванной толпой требовать хлеб у акционеров, их разогнали бы штыками ради ограждения <приобретенных прав>.

В силу этого чудовищного устройства общества сын рабочего не находит при своем вступлении в жизнь ни поля, которое он мог бы возделывать, ни машины, около которой он мог бы работать, иначе как под условием, что он будет уступать какому-нибудь хозяину большую часть того, что он наработает. Он должен продавать свою рабочую силу за скудное и неверное пропитание. Его отец и дед работали над осушением -этого поля, над постройкой этого завода, над усовершенствованием его машин; они рыли эту копь; они работали по мере своих сил, а кто может дать больше этого? Между тем сам он родился на свет беднее последнего дикаря. Если ему позволят заняться обработкой поля, то только под условием, чтобы он отдал четверть жатвы хозяину, а другую четверть правительству и всяким ненужным посредникам – торговцам, акционерам железных дорог и т. д. И эта подать, взимаемая с него государством, капиталистом, собственником земли и посредниками, будет все расти из года в год и только в редких случаях ему, пахарю, удастся сберечь хоть что-нибудь, чтобы улучшать свое хозяйство.

Если он займется промышленностью, ему позволят работать – и то, впрочем, не всегда,- но под условием, что он будет получать треть или четверть цены продукта, так как остальное должно достаться тому, кого закон признает собственником машины, завода, магазина и т. п.

Мы гремим против средневекового барона, который не позволял крестьянину обработывать землю иначе как под условием отдать ему четверть жатвы. Мы называем феодальную эпоху варварской, а между тем если внешние формы и изменились, то сами отношения остались те же. Рабочий по нужде соглашается на феодальные условия, которые мы нынче называем <свободным договором>, потому что жить ему нечем, а лучших условий он нигде не найдет. Все стало собственностью того или другого хозяина, и ему остается или принять такие условия, или умирать с голоду.

Но этого мало. Такое положение вещей приводит к тому, что все наше производство принимает ложное направление. Промышленное предприятие не заботится о потребностях общества: его единственная цель – увеличение барышей предпринимателя. Отсюда постоянные колебания в промышленности и хронические кризисы, из которых каждый выбрасывает на улицу сотни тысяч рабочих.

Так как рабочие не могут покупать на свою заработную плату тех богатств, которые они производят, то промышленность должна искать внешних рынков среди эксплоатирующих классов других народов.

Повсюду-на Востоке, в Африке, в Египте, в Тонкине, в Конго – европеец стремится ради этого увеличивать число своих рабов. Но повсюду он встречает конкурентов, так как все народы развиваются в том же направлении, и из-за права господствовать на рынках начинаются непрерывные войны. Войны за преобладание на Востоке, войны за господство на море, войны за возможность облагать ввозными пошлинами своих соседей и предписывать им какие угодно условия, войны против всех, кто протестует! Гром пушек не перестает раздаваться в Европе; целые поколения истребляются; европейские государства тратят на вооружения треть своих доходов,- а мы знаем, что такое налоги и чего они стоят бедному люду.

Образование становится привилегией ничтожного меньшинства. Можно ли, в самом деле, говорить об образовании для всех, если сын рабочего должен в тринадцать лет уже спускаться в рудники или помогать отцу в полевых работах! Можно ли говорить об учении рабочему, который возвращается домой вечером, разбитый целым днем каторжного, почти всегда отупляющего труда.

Общество делится, таким образом, на два враждебных лагеря, и свобода становится пустым звуком.

Радикал, который требует большего расширения политических вольностей, скоро замечает, что свободный дух ведет к пробуждению рабочих; и тогда он обращается вспять, бросает свои радикальные убеждения и заодно с <охранителями> требует исключительных кар против рабочих и – военной диктатуры.

Для поддержания существующих привилегий требуется, наконец, целый обширный состав судей, прокуроров, жандармов и тюремщиков, а все это становится в свою очередь источником целой системы доносов, обманов, подкупов и всевозможных подлостей.

Мало того: этот порядок вещей прямо-таки мешает развитию среди людей общественных чувств.

Каждый понимает, что без прямоты в отношениях, без самоуважения, без взаимного сочувствия и поддержки человеческий род должен исчезнуть, как исчезают те немногие животные виды, которые живут хищничеством и порабощением друг друга. А между тем жизнь толкает каждого в противоположную сторону.

Много хороших слов было сказано в разные времена о том, что мы обязаны делиться с неимущими тем, что мы имеем. Но каждый, кто начинает прилагать это учение на практике, скоро отворачивается от него и говорит, что все эти великодушные чувства хороши в поэтических произведениях, но вовсе не в жизни. Лгать-это значит не уважать себя, это значит унижаться, говорим мы, а вся наша цивилизованная жизнь представляет собою сплошную ложь. Мы привыкаем, таким образом, сами и приучаем наших детей к двуличности и к лицемерию. А так как ум неохотно поддается этому, то мы стараемся успокоить себя лживыми умствованиями – софизмами. Лицемерие и софизмы становятся второй натурой цивилизованного человека.

Но общество так жить не может: оно должно или вернуться на правильный путь, или погибнуть.

Мы видим, таким образом, что простой факт захвата богатств небольшим меньшинством отражается на всей общественной жизни в ее целом. Человеческие общества должны, под угрозою гибели, какая уже постигла немало государств в древности, вернуться к основному принципу, состоящему в том, что раз орудия производства представляют собою продукт труда всего народа, то они должны перейти в руки всего народа. Частное присвоение их и несправедливо, и бесполезно. Все принадлежит всем, так как все в нем нуждаются, все работали для него по мере сил, и нет никакой физической возможности определить, какая доля принадлежит каждому в производимых теперь богатствах.

Все принадлежит всем! Вот перед нами огромная масса орудий, созданная девятнадцатым веком, вот миллионы железных рабов, которых мы называем машинами и которые пилят и стругают, ткут и прядут за нас, разлагают и вновь восстановляют сырой материал-одним словом, создают все чудеса нашего времени. Никто не имеет права завладеть хотя бы одной из этих машин и сказать: <Она принадлежит мне, и, чтобы пользоваться ею, вы должны платить мне дань с каждого из ваших продуктов>,-так же как средневековый помещик не имел права сказать крестьянину: <Этот холм или этот луг принадлежат мне, и ты будешь платить мне дань с каждого собранного снопа, с каждой копны сена>.

Да, все принадлежит всем! И раз только мужчина или женщина внесли в это целое свою долю труда, они имеют право на свою долю всего, что производится общими усилиями всех. А этой доли уже будет достаточно, чтобы обеспечить довольство всем.

Довольно с нас неясных формул, вроде <права на труд> или <каждому продукт его труда>! То, чего мы требуем,- это права на довольство – довольство для всех.
ДОВОЛЬСТВО ДЛЯ ВСЕХ
Довольство для всех – не мечта. С тех пор, как наши предки положили столько труда, чтобы сделать работу более производительной, оно стало возможным и осуществимым.

Мы знаем, что уже теперь производительные рабочие, составляющие в каждой образованной стране менее трети населения, производят достаточно продуктов для того, чтобы обеспечить некоторое довольство в каждой семье. Мы знаем, кроме того, что, если бы все, кто расточает теперь чужой труд, были вынуждены сами заниматься каким-нибудь полезным трудом, наше богатство возросло бы в несколько раз, больше даже, чем возросло бы число рабочих рук. Мы знаем, наконец, что, вопреки теории Мальтуса – этого жреца буржуазной науки,- производительная сила человека увеличивается быстрее его собственного размножения *. Чем больше скучены люди в какой-нибудь стране, тем быстрее идет развитие их производительных сил.

В самом деле, в то время как население Англии возросло с 1844 года всего на 62%, ее производительные силы увеличились по меньшей мере на 130%. Во Франции, где население увеличилось меньше, рост производительных сил тем не менее также шел очень быстро. Несмотря на удручающие земледелие кризисы, на обирательство крестьян государством, на рекрутчину, на обирание земледельцев банкирами, финансистами и промышленными хозяевами, в течение последней четверти века производство пшеницы учетверилось во Франции, а промышленное производство удесятерилось. В Соединенных Штатах мы находим еще более поразительный прогресс: несмотря на эмиграцию – или, вернее, именно вследствие этого притока рабочих из Европы, – Соединенные Штаты увеличили свое производство в десятки раз.

Но эти цифры дают лишь слабое понятие о том, что мы могли бы производить при более разумных условиях жизни. В настоящее время по мере увеличения производительной способности растет в ужасающих размерах и армия тунеядцев и посредников. Вопреки царившему прежде среди социалистов мнению, что капитал скоро настолько сконцентрируется в немногих руках, что для овладения общим имуществом достаточно будет экспроприировать нескольких миллионеров, оказывается, что число лиц, живущих чужим трудом, становится в действительности все более и более значительным.

Во Франции на тридцать человек жителей не приходится и десяти непосредственных производителей.

Все земледельческое богатство страны есть дело семи миллионов человек, а в двух главных отраслях ее промышленности – в копях и в производстве тканей – насчитывается меньше двух с половиною миллионов рабочих. Сколько же оказывается в таком случае эксплоататоров труда? В Англии (с Шотландией и Ирландией) всего 1030000 рабочих заняты в фабрикации всевозможных тканей – миткалей, сукон, шелков, джута, кружев и т. под., и из них всего только 300 000 мужчин- остальное же женщины, подростки и дети. Около полумиллиона работают во всех копях и рудниках; в Англии и Шотландии всего с небольшим миллион обрабатывают землю, и статистикам приходится преувеличивать цифры для того, чтобы установить максимум в 8 миллионов производителей на 26 миллионов жителей Англии и Шотландии’. В действительности же самое большее шесть или семь миллионов рабочих создают все богатства, рассылаемые Англией во все концы света. Сколько же после этого окажется людей, живущих доходом с капитала, или посредников-купцов, которые получают доход со всего мира и заставляют потребителя платить себе в несколько раз (от 5 до 20 раз) больше, чем они сами платят производителю?

Мало того. Люди, в руках которых находится капитал, беспрестанно умышленно сокращают производство, чтобы поднять цены. Уже не говоря о целых бочках устриц и рыбы, выбрасываемых в море для того, чтобы устрицы и тонкая рыба не сделались едою, доступною народу, и не перестали быть лакомством богатых; не говоря о тысячах предметов роскоши – материй, пищевых продуктов и т. д., которые постигает та же участь, что и устриц, – напомним только о том, каким образом ограничивают производство предметов, необходимых для всех. Целые армии углекопов с удовольствием стали бы добывать каждый день уголь и отсылать его тем, кто дрожит от холода, но очень часто, по крайней мере треть, а не то и две трети этой армии не могут работать больше трех дней в неделю, потому что хозяевам нужно поддерживать высокие цены на уголь.

* С 1892 г. цифры изменились, но общий вывод -тот же.

Тысячи ткачей не могут работать на своих станках, в то время как их жены и дети ходят в лохмотьях по той же причине; а между тем три четверти европейского населения не имеет одежды, достойной этого имени.

Сотни доменных печей, тысячи мануфактур остаются постоянно в бездействии или работают лишь половину времени, все ради того же повышения цен, и в каждой образованной нации мы находим постоянно около миллиона, а иногда и до двух миллионов людей, остающихся без работы: ищущих работы, но лишенных возможности ее получить.

Миллионы людей с радостью принялись бы превращать невозделанные или плохо возделанные земли в богатые поля, способные дать роскошные жатвы. Одного года разумного труда было бы уже достаточно, чтобы увеличить впятеро производительность земель, которые теперь дают только жалкий урожай. Но смелые начинатели, готовые взяться за это дело, осуждены на бездействие, потому что те, кто владеет землей, копями, мануфактурами, предпочитают помещать свои капиталы – капиталы, украденные у общества,- в турецкие или египетские займы или в акции золотых приисков в Патагонии, так как им выгоднее заставлять работать на себя египетских феллахов, итальянцев, вынужденных покинуть свою страну, или китайских кули!

Во всем этом мы видим сознательное и непосредственное ограничение производства. Но есть и другое ограничение, косвенное и бессознательное, которое состоит в том, чтобы тратить человеческий труд на производство предметов совершенно бесполезных или служащих исключительно для удовлетворения бессмысленного тщеславия богачей.

До чего доходит это косвенное ограничение, невозможно исчислить даже приблизительно. Но все мы знаем и видим воочию, сколько сил человеческих тратятся совершенно попусту, тогда как они могли бы послужить для производства необходимых вещей, а в особенности – для приготовления орудий, нужных для будущего улучшенного производства. Достаточно будет указать на миллиарды, растрачиваемые Европой на вооружения с единственной целью завоевания новых рынков или для того, чтобы покорять соседей своему экономическому влиянию и облегчать эксплоатацию внутри страны; достаточно будет указать на миллионы, выплачиваемые ежегодно всевозможным чиновникам, роль которых заключается в поддержании господства немногих над экономической жизнью всего народа; миллионы, тратящиеся на судей, на тюрьмы, на жандармов, на весь механизм, называемый правосудием, в то время как известно, что стоит только хоть немного облегчить бедность в больших городах, чтобы преступность уже уменьшилась в значительных размерах; наконец, миллионы, употребляющиеся на распространение путем печати вредных идей и ложных известий в интересах той или другой партии, какого-нибудь политического деятеля или же компании эксплоататоров.

Но и это еще не все. Подсчитайте только количество труда, который каждогодно тратится совершенно попусту: здесь – на содержание конюшни, псарни или дворни богача, там – на удовлетворение капризов светских барынь и стремления к роскоши развращенного высшего общества, везде – на то, чтобы при помощи рекламы заставить вас купить вещь совершенно ненужную или навязать покупателям товар дурного качества, или даже на производство предметов положительно вредных для предпринимателя. Потраченного таким образом понапрасну труда несомненно хватило бы на то, чтобы удвоить производство полезных предметов или же чтобы снабдить машинами и орудиями много фабрик и заводов, а эти последние скоро наводнили бы магазины продуктами, в которых две трети населения нуждаются в настоящее время.

Словом, несомненно, что даже из числа тех, кто в каждой данной стране занимается производительным трудом, четверть по крайней мере всегда остается без работы в течение трех или четырех месяцев в году, а труд второй четверти – если даже не половины – идет не на что иное, как на развлечение богачей и на эксплоатацию публики.

Таким образом, если мы примем во внимание, с одной стороны, ту быстроту, с какою цивилизованные народы увеличивают свои производительные силы, а с другой- ограничение прямое или косвенное, которому подвергается производство вследствие современных условий, то мы должны заключить, что сколько-нибудь разумная хозяйственная организация дала бы образованным народам возможность накопить в течение нескольких лет столько полезных продуктов, что им пришлось бы наконец сказать себе: <Довольно! Довольно с нас угля, довольно хлеба, довольно одежды! Отдохнем и подумаем, куда еще приложить свои силы, как лучше употребить остающийся у нас досуг!> Нет, довольство для всех – не мечта. Оно, может быть, было мечтой тогда, когда человеку едва удавалось ценою страшного труда получить двадцать пудов ржи с десятины, когда он выделывал собственными руками нужные для земледелия и промышленности орудия. Но оно перестало быть мечтой с тех пор, как человек изобрел двигатель, который с помощью небольшого количества железа и нескольких фунтов угля доставляет ему послушную и удобную силу, способную привести в движение самую сложную машину.

Но для того, чтобы это довольство перешло в действительность, нужно, чтобы весь этот огромный капитал-города, дома, распаханные поля, заводы, пути сообщения, воспитание – перестал считаться частною собственностью, которой захвативший ее распоряжается по своему усмотрению.

Нужно, чтобы все это богатство орудий производства, с таким трудом приобретенное, построенное, выделанное, изобретенное нашими предками, стало общею собственностью, чтобы общество, с помощью своего коллективного ума, могло извлечь из него наибольшую выгоду для всех.

Для этого нужна экспроприация. А потому довольство для всех – наша цель; экспроприация – наше средство.

II

Экспроприация, т. е. возврат обществу того, что ему принадлежит по праву, – такова задача, поставленная историей перед нами, людьми конца девятнадцатого века. Все то, что служит для обеспечения благосостояния общества, должно быть возвращено обществу.

Но эта задача не может быть разрешена законодательным путем. Никто в такое решение и не верит: как бедный, так и богатый понимают, что ни современные правительства, ни правительства, могущие явиться вследствие какой-нибудь политической революции, не окажутся способными найти нужный выход. Всеми чувствуется необходимость социальной революции, и как богатые, так и бедные не скрывают от себя, что эта революция близка, что она может разразиться не сегодня завтра.

За последние полвека соответственная подготовка – эволюция – уже совершилась в умах; но под давлением меньшинства, т. е. имущих классов, она не могла воплотиться в действительность; ей приходится поэтому устранить препятствия силой и осуществиться в революции.

Откуда придет революция? Какими признаками будет отмечено ее начало? На эти вопросы никто не может ответить; мы находимся здесь в полной неизвестности. Но все, кто сколько-нибудь наблюдает и размышляет, все – как рабочие, так и эксплоататоры, как революционеры, так и охранители – чувствуют одно: что эта революция близка.

Что же мы сделаем, когда она наконец разразится?

Мы все так много начитались о драматической стороне прошлых революций и так мало знаем их действительно революционную работу, что многие из нас видят в этих движениях только внешнюю обстановку, борьбу первых дней, баррикады. Но эта борьба на улице, эти первые стычки длятся недолго и скоро заканчиваются победой или поражением народа; и именно после победы народа над его прежними правителями начинается настоящая революционная работа.

Неспособные и бессильные, атакованные со всех сторон, прежние правители уносятся вихрем восстания, если восстание имеет действительно народный характер. В 1848 году буржуазная монархия во Франции погибла в несколько дней, и, когда Луи-Филипп уезжал в извощичьей карете из Парижа, Париж забыл уже и думать о бывшем короле. Правительство Тьера исчезло 18 марта 1871 года в несколько часов, оставляя Париж хозяином своей собственной судьбы. А между тем движения 1848 и 1871 года были только городскими восстаниями; при настоящей же народной революции разложение всего государственного строя совершается с поразительной быстротою во всей стране.

Правители начинают с того, что бегут, а затем уже начинают устраивать заговоры, чтобы обеспечить себе возможность возврата.

Как только прежнее правительство расшаталось, армия перестает, ввиду растущей волны народного восстания, повиноваться своим вождям; эти последние, впрочем, также благоразумно стушевываются. Войско стоит сложа руки или же, подняв приклады вверх, присоединяется к восставшим. Полиция не знает, что делать- бросаться ли с кулаками на толпу или кричать: <Да здравствует коммуна!>,- и расходится благоразумно по домам, <поджидая нового начальства>.

Крупные буржуа укладывают свои пожитки и уезжают куда-нибудь в безопасные места. Народ же остается. Таково бывает начало всякой революции.

И вот, например, коммуна провозглашена в нескольких больших городах. Тысячи людей толпятся на улицах и собираются по вечерам в импровизованных клубах для решения вопроса <что делать?>, для горячего обсуждения общественных дел. Ими интересуются теперь все, даже те, кто еще вчера были совершенно равнодушны, теперь оказываются чуть ли не самыми ретивыми. Повсюду видно очень много усердия, много самого горячего желания обеспечить за собою победу. Совершаются деяния самого высокого самопожертвования. Народ рвется вперед – куда бы то ни было, лишь бы вперед.

Все это прекрасно, все это очень возвышенно. Но это еще не революция. Напротив, работа революционера только теперь и начинается.

Нет сомнения, что будут при этом и акты мести. Разные Ватрены и Тома поплатятся за свою непопулярность. Но это будет только одна из случайностей борьбы, а вовсе еще не революция*.

Правительственные социалисты, радикалы, непризнанные гении журнализма, напыщенные ораторы- как буржуа, так и рабочие-бросятся, конечно, в Городскую думу, чтобы занять опустевшие там места.

Одни нацепят на себя всяких побрякушек, будут смотреться в министерские зеркала и учиться отдавать приказания с величием, подобающим их новому сану: красный пояс, военная фуражка и величественные движения руки необходимы им, чтобы внушить к себе почтение со стороны бывшего товарища по редакции или по мастерской. Другие зароются в бумагах с самым искренним желанием понять в них что-нибудь и примутся сочинять законы и издавать указы, полные громких фраз, которых никто, впрочем, не станет исполнять, именно потому что теперь-время революции.

Чтобы придать себе недостающую им представительность, они найдут себе подходящие чины в прежних правительственных учреждениях и назовут себя <Временным правительством>, или <Комитетом общественного спасения>, или Головою, Комендантом Городской думы, Начальником Охраны и т. п.

* Ватрен был надсмотрщик, ненавидимый рабочими и убитый в восьмидесятых годах. Тома был генерал, убитый 18 марта 1871 года. Это была единственная казнь, совершенная народом в этот день провозглашения Коммуны. *

Других выберут или провозгласят без выборов членами парламента или Городского совета, и вот они соберутся с подобающей торжественностью в палате или в думе. И тут окажутся согнанными в кучу люди, принадлежащие по крайней мере к десятку различных школ и направлений – направлений, которые вовсе не обусловливаются, как это часто говорят, одним личным соперничеством, а соответствуют действительно различным способам понимания задач, последствий, глубины предстоящей революции. Поссибилисты (<возможники>), коллективисты, радикалы, якобинцы, бланкисты будут согнаны в одну кучу и неизбежно должны будут проводить время в безвыходных, неразрешимых, все обостряющихся спорах; с честными людьми смещаются властолюбцы, которые мечтают только о собственном господстве и глубоко презирают толпу, из которой вышли сами. Все они придут с прямо противоположными взглядами и будут вынуждены заключать между собою якобы союзы для образования большинства много на день или на два, спорить без конца, обзывать друг друга реакционерами, деспотами и мошенниками. Им нельзя будет согласиться ни на одной серьезной мере, им придется страстно увлекаться спорами из-за мелочей, и не смогут они создать ничего, кроме напыщенных прокламаций. И все-то они при этом будут принимать себя всерьез, тогда как настоящая сила движения была и будет оставаться на улице, в толпе.

Все это, может быть, очень интересно для любителей театральных представлений, но все это еще не революция. При всем этом ничего еще не сделано!

Между тем народ страдает. Машины на фабриках не работают, мастерские закрываются, капиталист прячется в свою уютную норку; заказов нет, торговля не идет. Рабочий теряет даже тот ничтожный заработок, какой имел прежде, а цены на жизненные припасы растут и растут…

Но он ждет с геройским самоотвержением, которым всегда отличается народ в решительные минуты, когда он доходит до великого. <Мы отдаем на службу республике три месяца нужды>, – заявили парижские рабочие в феврале 1848 года, когда республика была провозглашена во Франции, – в то время как господа <представители народа> и члены временного правительства, все, до последнего служителя, аккуратно получали свое жалованье! Народ страдает. Но со свойственною ему детскою доверчивостью, с добродушием массы, верящей в своих вождей, он ждет, чтобы им занялись там, наверху-в палате, в думе, в Комитете общественного спасения.

Но там думают обо всем, кроме народных страданий. Когда в 1793 году голод свирепствовал во Франции, грозя судьбам революции; когда народ был доведен до последней степени нищеты, в то время как по Елисейским полям разъезжали в великолепных колясках барыни в роскошных туалетах, Робеспьер настаивал в якобинском Клубе на чем? – на обсуждении его мемуара об английской конституции! Когда в 1848 году рабочий сидел без куска хлеба, вследствие всеобщей остановки промышленности, Временное правительство и палата препирались о пенсиях военным офицерам и о работах в тюрьмах и даже не подумали спросить себя, чем живет народ в такую пору безработицы. И если можно упрекнуть в чем-нибудь Парижскую Коммуну, родившуюся в таких скверных условиях, под пушками пруссаков, и просуществовавшую всего семьдесят дней, то и ее придется упрекнуть в том, что она не поняла, что без сытых солдат нельзя одержать победу и что на тридцать су в день (полтинник) в осажденном Париже нельзя рабочему сражаться на укреплениях и в то же время кормить свою семью.

Народ страдает и спрашивает; <Что делать, чтобы выйти из этого положения?> *

III

Нам кажется, что на этот вопрос может быть только один ответ.

Признать и заявить во всеуслышание, что всякий, каков бы ни был в прошлом его ярлык, как бы он ни был силен или слаб, способен или неспособен, имеет прежде всего право на жизнь и что общество должно делить между всеми те средства существования, которыми оно располагает. Это нужно признать, провозгласить и действовать соответственно этому.

Нужно сделать так, чтобы с первого же дня революции народ понял, что для него наступила новая пора; что с этого дня никому уже больше не придется ночевать под мостами, когда рядом стоят пышные дворцы; никому не придется голодать, покуда есть в городе съестные припасы; никому не придется дрожать от холода, когда рядом стоят меховые магазины. Пусть все принадлежит всем как в принципе, так и в действительности, и пусть, наконец, в истории произойдет хоть одна революция, которая позаботилась о нуждах народа, прежде чем отчитывать ему проповедь о его обязанностях.

Но указами этого сделать нельзя. Добиться этого можно, только если народ на деле, непосредственно завладеет всем, что нужно для жизни; это единственный действительно научный способ действия и единственно понятный народной массе и для нее желательный.

Нужно завладеть, во имя восставшего народа, хлебными складами, магазинами платья, жилыми домами. Ничего не надо тратить зря, а тотчас же следует организоваться так, чтобы пополнять то, что будет израсходовано. Словом, прежде всего сделать все возможное, чтобы удовлетворить все потребности, и сейчас же начать производство, но уже не ради барышей кому бы то ни было, а для того, чтобы обеспечить жизнь и дальнейшее развитие всего общества.

Не нужно нам больше этих двусмысленных фраз, вроде <права на труд>, которыми заманивали народ в 1848 году и хотят заманивать еще и теперь. Пора быть посмелее и прямо заявить, что довольство для всех, сделавшееся в наше время возможным, должно осуществиться во что бы то ни стало.

Когда в 1848 году рабочие требовали права на труд, правительство устраивало национальные мастерские и заставляло людей работать в этих мастерских за два франка в день! Когда они требовали организации труда, им отвечали: <Подождите, друзья мои, правительство займется этим, а пока-вот вам два франка. Отдохни, суровый рабочий, трудившийся всю свою жизнь!> А пока прицеливали пушки, собирали отовсюду войска и дезорганизовывали самих рабочих тысячами средств, которые буржуа знают очень хорошо. Затем в один прекрасный день им заявили: <Отправляйтесь колонизировать Африку или мы вас расстреляем!>

Совсем иной результат получится, если рабочие будут требовать права на довольство. Они заявят тем самым о своем праве завладеть всем общественным богатством, домами и расположиться там сообразно потребностям каждой семьи, захватить накопленные съестные припасы и распорядиться ими так, чтобы после слишком долгого голоданья узнать наконец довольство. Они заявят таким образом о своем праве на все богатства – продукт труда прошлых и настоящих поколений – и распорядятся ими так, чтобы познакомиться наконец с высшими наслаждениями искусства и науки, слишком долго бывшими достоянием одних буржуа.

И, заявляя о своем праве на довольство, они – это еще важнее – провозгласят вместе с тем свое право решать, что должно представлять собою это довольство, какие продукты нужно производить для его обеспечения и что можно оставить, как потерявшее всякую цену.

Право на довольство – это возможность жить по-человечески и воспитывать детей так, чтобы сделать из них равных членов общества, стоящего более высоко, чем наше; тогда как право на труд- это право оставаться всегда наемным рабом, управляемым и эксплоатируемым завтрашним буржуа.

Право на довольство – это социальная революция; право на труд – это, самое большее, промышленная каторга.

Уже давно пора рабочему провозгласить наконец свое право на общее наследие и завладеть этим наследием.
АНАРХИЧЕСКИЙ КОММУНИЗМ

I

Всякое общество, покончившее с частной собственностью, должно будет, по нашему мнению, организоваться на началах анархического коммунизма *. Анархизм неизбежно ведет к коммунизму, а коммунизм-к анархизму, причем и тот и другой представляют собой не что иное, как выражение одного и того же стремления, преобладающего в современных обществах, – стремления к равенству **.

Было время, когда крестьянская семья могла считать выращиваемый ею хлеб и выделываемую дома шерстяную одежду плодами своего личного труда. Правда, даже и тогда такой взгляд был не совсем верен: уже тогда существовали мосты и дороги, устроенные сообща, были луга, осушенные общими силами, общинные пастбища и загороди, поддерживавшиеся общими усилиями. Всякое усовершенствование в ткацком станке или в способе окраски холста шло на пользу всем; и крестьянская семья не могла существовать иначе как при условии, что ей не в том так в другом будет оказана мирская поддержка.

Но в настоящее время, когда все связано и все переплетается между собою в промышленности, когда каждая отрасль производства пользуется услугами всех остальных, – искать долю каждого в современном производстве оказывается совершенно невозможным. Если обработка волокнистых веществ и ковка металлов достигли в образованных странах такого удивительного совершенства, то они обязаны этим одновременному развитию тысячи других крупных и мелких отраслей промышленности, распространению железных дорог и пароходов, навыку и ловкости, приобретенными миллионами рабочих, известному общему уровню развития всего рабочего класса и, наконец, вообще всем работам, которые производятся на всем земном шаре.

Итальянцы, умиравшие от холеры при прорытии Суэзского канала или от одеревенелости сочленений в Сэн – Готардском туннеле; американцы, погибавшие от пушечных ядер в войне за отмену рабства, сделали для развития хлопчатобумажной промышленности в России, в Европе и в Америке не меньше, чем те девушки и дети, которые чахнут на манчестерских или московских фабриках, или тот инженер, который – большею частью на основании догадки кого-нибудь из рабочих – вносит улучшения в ткацкие станки.

Каким образом определить при таких условиях часть, приходящуюся на долю каждого в тех богатствах, созданию которых содействуем мы все?

Становясь на эту обобщающую точку зрения, мы не можем поэтому согласиться с коллективистами и не можем признать, чтобы вознаграждение, пропорциональное числу часов, употребленных каждым на производство этих богатств, представляло собою идеал или хотя бы шаг вперед по направлению к идеалу. Не входя здесь в обсуждение того, действительно ли меновая ценность товаров измеряется в современном обществе количеством необходимого для их производства труда, как утверждали Адам Смит и Рикардо, а за ними и Маркс (мы вернемся к этому впоследствии), заметим только, что в таком обществе, где орудия производства считаются общею собственностью, идеал коллективистов уже кажется неосуществимым. Раз только общество примет за основание принцип общественного владения, ему неизбежно придется отказаться и от всякой формы наемного труда.

Мы твердо убеждены в том, что смягченный индивидуализм коллективистов не сможет удержаться рядом с коммунизмом, хотя бы неполным, но уже выраженным в общем владении землею и орудиями производства. Новая форма владения собственностью потребует и новой формы распределения того, что будет выработано на общей земле общими орудиями труда. При новой форме производства невозможна старая форма потребления, точно так же как при ней невозможны и старые формы политической организации.

Наемный труд есть результат присвоения земли и орудий производства несколькими лицами. Он был необходимым условием развития капиталистического производства и должен умереть вместе с ним, даже если бы его попытались замаскировать под именем <рабочих чеков>. Общая собственность на орудия производства неизбежно приведет и к пользованию сообща продуктами общего труда.

Мы думаем, кроме того, не только, что коммунизм желателен, но что современные общества, основанные на индивидуализме, сами неизбежно должны двигаться по направлению к коммунизму.

Развитие индивидуализма в течение трех последних веков – т. е. усиливающееся стремление каждой отдельной личности обеспечить себя помимо всех остальных, объясняется главным образом стремлением человека оградить себя от власти капитала и государства. Некоторое время большинство людей думало, а те, кто служил выразителями мыслей большинства, проповедовали, что, обеспечив себя, каждого порознь, человек сможет вполне освободиться и от государства, и от капитала. <Деньги, - думали люди, - дадут мне возможность купить все, что мне нужно, в том числе и свободу>. Но оказалось, что тут крылась глубокая ошибка. Современная история заставляет каждого признать, что деньгами ни свободы, ни даже личного, продолжительного и стойкого обеспечения нельзя купить; что без сотрудничества всех отдельный человек бессилен, как бы ни были его сундуки полны золотом.

В самом деле, рядом с этим индивидуалистическим течением мы находим во всей современной истории, с одной стороны, стремление удержать остатки древнего коммунизма, а с другой – восстановить коммунистические начала в самых разнообразных проявлениях общественной жизни.

Как только общинам десятого, одиннадцатого и двенадцатого века удалось освободиться от власти светских или духовных владетелей, в них тотчас же стали сильно развиваться начала общего труда и общего потребления.

Город – именно город, а не частные лица (<Господин Великий Новгород> в России) – снаряжал корабли и посылал караваны для торговли с отдаленными странами, и барыши от торговли доставались не отдельным купцам, а опять-таки всем – городу; город же покупал и нужные для жителей припасы. Следы этих учреждений сохранились кое-где до самого девятнадцатого века (до 1848 года), и везде народ свято сохраняет воспоминание о них в своих преданиях.

Все это исчезло. Одна только сельская община еще борется за сохранение последних следов этого коммунизма, да и то удается ей только до тех пор, пока государство не бросит на чашку весов свой тяжелый меч.

Но вместе с тем повсюду возникают в самых разнообразных формах новые организации, основанные на том же принципе: каждому по его потребностям, потому что без известной доли коммунизма современные общества вовсе не могли бы существовать. Несмотря на узко эгоистический характер, который придает умам людей нашего времени товарное производство, коммунистическое направление обнаруживается постоянно и проникает в наши отношения во всевозможных видах.

Не так давно еще, когда через реку строили мост, то с каждого проезжего и прохожего взыскивали <мостовое>; теперь же мосты – общественная собственность, и каждый пользуется ими сколько ему нужно. Шоссейная дорога, за которую платят столько-то с версты, сохранилась только на Востоке.

Музеи, общественные библиотеки, даровые школы, общие обеды для детей, парки и сады, открытые для всех, доступные для всех, вымощенные и освещенные улицы, проведенная в дома вода (причем заметно стремление вовсе не считать в точности, сколько ее расходуется в каждом доме), все эти учреждения основаны на принципе <берите сколько вам нужно>.

Конки и железные дороги уже вводят месячные и годовые билеты, сколько бы раз в году или каждый день вы ни ездили взад и вперед; а недавно в целой стране, в Венгрии (а за нею и в России), ввели на железных дорогах зонный тариф, дающий возможность проехать за одну и ту же цену как пятьсот, так и семьсот верст. От этого недалеко и до установления одной общей платы за проезд в такой-то области, как в почтовом тарифе. Во всех этих и во множестве других учреждений (гостиницы, пансионы и т. дал.) господствующее направление состоит в том, чтобы не измерять потребления.

Одному нужно проехать тысячу верст, другому только семьсот. Один съедает три фунта хлеба, другой только два… Это – чисто личные потребности, и нет никакого основания заставлять первого платить в полтора раза больше. И такое уравнивание обнаруживается даже в нашем индивидуалистическом обществе.

Кроме того, замечается стремление, хотя еще и слабое, поставить потребности личности выше оценки услуг, которые она оказала или окажет когда-нибудь обществу. Общество рассматривается, таким образом, как целое, каждая часть которого так тесно связана со всеми другими, что услуга, оказанная кому-нибудь, есть вместе с тем услуга, оказанная всем.

Когда вы приходите в общественную библиотеку – только не в парижскую, а, например, в лондонскую или берлинскую, – библиотекарь не спрашивает вас, прежде чем дать вам нужную книгу, или хотя бы даже пятьдесят книг, какие услуги вы оказали обществу? Он просто дает вам книги, а в случае надобности даже поможет вам найти книгу в каталоге, если вы не умеете сделать этого сами. Точно так же за известный вступительный взнос – причем вклад в виде труда нередко даже предпочитается денежному взносу – научные общества открывают вам свои музеи, сады, библиотеки, лаборатории, ежегодные празднества – каждому члену, безразлично, будь он Дарвин или простой любитель.

В некоторых городах, если вы работаете над каким-нибудь изобретением, вы сможете отправиться в особую мастерскую, где вам отведут место, дадут столярный верстак или станок и все необходимые инструменты, все приборы – лишь бы только вы умели ими владеть- и предоставят вам работать сколько хотите. – <Вот вам нужные инструменты, привлеките к своему делу друзей, если найдете нужным, соединитесь с товарищами других ремесел - или работайте в одиночку, если вам это больше нравится,- изобретайте воздухоплавательный снаряд или не изобретайте ровно ничего - это ваше дело. У вас есть своя идея, и этого достаточно>.

Точно так же добровольцы, принадлежащие к обществу спасения на водах, не спрашивают матросов тонущего корабля об их звании и заслугах, они пускаются в море во время бури, рискуют своею жизнью среди разъяренных волн и нередко погибают сами ради спасения людей, им совершенно неизвестных. Да и к чему им знать их? – <В наших услугах нуждаются, там находятся человеческие существа, взывающие о помощи, - этого достаточно: в этом уже заключается их право на спасение. Идем же спасать их!>

Таково направление-истинно коммунистическое,- проявляющееся повсюду, во всевозможных формах, в самой среде нашего общества, исповедующего индивидуализм.

Но пусть завтра какое-нибудь бедствие, например, осада города неприятелем, постигнет один из наших больших городов, страшно эгоистичных в обыкновенное время, – и этот самый город решит, что прежде всего нужно удовлетворить потребности детей и стариков, не справляясь с услугами, которые они оказали или окажут обществу; что нужно накормить прежде всего именно их и что нужно заботиться обо всех сражающихся, независимо от ума или храбрости, которые проявит тот или другой из них; а затем тысячи женщин и мужчин будут наперерыв проявлять свое самопожертвование в уходе за ранеными.

Итак, это стремление существует. Оно становится все более заметным, по мере того как удовлетворяются наиболее настоятельные потребности каждого, по мере того как возрастает производительная сила человечества; еще более делается оно заметным всякий раз, когда наместо мелочных забот нашей ежедневной жизни выступает какая-нибудь общая идея.

Можно ли после этого сомневаться в том, что когда орудия производства перейдут в собственность всех, когда работа будет производиться сообща, а труд, который займет в обществе принадлежащее ему по праву почетное место, будет давать гораздо больше продуктов, чем требуется, – что коммунистское стремление (сильное уже и теперь) расширит область своего приложения и сделается основным началом общественной жизни?

В силу всех этих данных, а также и ввиду практических соображений относительно экспроприации, о которой будет речь в следующих главах, мы думаем, что как только революция сломит силу, поддерживающую современный порядок, нашею первою обязанностью будет немедленное осуществление коммунизма.

Но наш коммунизм не есть коммунизм фаланстера или коммунизм немецких теоретиков-государственников. Это-коммунизм анархический, коммунизм без правительства, коммунизм свободных людей. Это – синтез, т. е. соединение в одно двух целей, преследовавшихся человечеством во все времена: свободы экономической и свободы политической.

II

Принимая <анархию> как идеал политической организации, мы опять-таки лишь выражаем другое очевидное стремление человечества. Всякий раз, когда развитие европейских обществ давало им возможность сбросить с себя ярмо власти, общества так и делали и немедленно пытались установить такую систему взаимных отношений, которая основывалась бы на началах личной свободы. И мы видим в истории, что те времена, когда сила правительства бывала расшатана, ослаблена или доведена до наименьшей степени путем местных или общих восстаний, были вместе с тем временами неожиданно быстрого развития хозяйственного и политического.

Мы видим это во времена независимых городов, настолько двинувших человечество вперед, в какие-нибудь двести или триста лет, в науках, искусстве, ремеслах, архитектуре, что раньше того времени за пять, десять веков не совершалось таких успехов; видим на крестьянском восстании, совершившем Реформацию и грозившем уничтожить папскую власть; на свободном (в течение некоторого времени) обществе, создавшемся по ту сторону Атлантического океана, в Америке, недовольными элементами старой Европы.

И если мы присмотримся к современному развитию образованных народов, то мы ясно увидим, как в них все более и более растет движение с целью ограничить область действия правительства и предоставить личности все большую и большую свободу. В этом именно направлении совершается современное развитие, хотя ему и мешает весь хлам унаследованных от прошлого учреждений и предрассудков. Как всякая эволюция, она только ждет революции, чтобы разрушить стоящие ей на пути ветхие постройки и свободно проявиться в новом возрожденном обществе.

Долго люди пытались разрешить неразрешимую задачу: <найти такое правительство, которое могло бы заставить личность повиноваться, причем само не выходило бы из повиновения обществу>.

Теперь же человечество старается освободиться вовсе от правительства и удовлетворять свои потребности путем свободного соглашения между личностями и группами, стремящимися к одной цели. Независимость каждой территориальной, земельной единицы, т. е. деревни, города, области, страны, становится настоятельною потребностью; взаимное соглашение заменяет собою понемногу законодательство и направляет отдельные частные интересы к одной общей цели, независимо от государственных границ.

Все отправления, которые недавно еще считались исключительною принадлежностью государства, теперь оспариваются у него: без его вмешательства люди устраиваются легче и удобнее. И, рассматривая успехи, сделанные уже в этом направлении, мы неизбежно приходим к заключению, что человечество стремится свести деятельность правительства к нулю и уничтожить государство, это олицетворение несправедливости, притеснения и всевозможных монополий в руках капиталистов *.

Мы уже можем предвидеть такое общество, в котором личность, не связанная законами, будет руководиться исключительно привычками общественности, которая сама есть следствие испытываемой каждым из нас потребности искать поддержки, сотрудничества и сочувствия у других людей.

Представление об обществе без государства вызовет, конечно, по меньшей мере столько же возражений, как и представление о таком хозяйственном строе, в котором отсутствует частный капитал. Мы все выросли на целой куче предрассудков относительно государства, играющего роль Провидения в отношениях людей между собою. Все наше воспитание, начиная с преподавания римских преданий, известных под названием римской истории, и кончая византийскими законами Юстиниана, которые изучаются под названием римского права, а также всевозможными науками <о праве>, преподаваемыми в наших университетах,- все приучает нас верить в правительство и в достоинства вездесущего и всемогущего государства.

Целые философские системы были выработаны и стали предметом преподавания с целью поддержания этого предрассудка. С тою же целью были созданы различные теории права. Вся политика основана на этом начале, и каждый политический деятель, к какой бы партии он ни принадлежал, всегда обращается к народу со словами: <Дайте нам в руки власть, и мы вас избавим от гнетущих вас бедствий: мы имеем возможность это сделать!>

От колыбели до могилы все наши действия управляются этими же началами повиновения государству и всемогущества правительств. Откройте любую книгу по общественной науке (социологии) или по юриспруденции,- и вы увидите, что правительство, его организация и его действия всегда занимают в этих книгах такое важное место, что мы, учащиеся по ним, привыкаем думать, будто вне правительства и государственных людей ничего не существует.

То же самое повторяется на все лады и в газетах. Целые столбцы посвящаются парламентским прениям и политическим козням, в то время как вся огромная ежедневная жизнь народа, идущая своим путем вне государственной рамки, едва затрагивается в нескольких строках, и только по поводу какого-нибудь экономического явления или по поводу какого-нибудь нового закона, или же по случаю какого-нибудь происшествия, сообщенного полицией. И когда вы читаете эти газеты, вы совершенно забываете думать о бесчисленном множестве существ – т. е., собственно говоря, обо всем человечестве,- которые растут и умирают, страдают, трудятся и потребляют, думают и творят помимо этих навязчивых людей, которых мы до того возвеличили, что их тень, разросшаяся благодаря нашему невежеству, заслонила собою все человечество.

А между тем, как только мы перейдем от печатной бумаги к самой жизни, как только мы взглянем на окружающее нас общество, мы будем поражены тем, что правительство играет такую незначительную роль. Еще Бальзак заметил, что миллионы крестьян живут всю свою жизнь, не зная относительно государства ничего, кроме того, что они вынуждены платить ему большие налоги. Миллионы торговых и всяких других сделок совершаются ежедневно без всякого вмешательства правительства, и самые крупные из них – коммерческие и биржевые сделки – заключаются так неформально, что правительство и не могло бы вмешаться в них, если бы одна из сторон возымела намерение не исполнять принятого обязательства. Поговорите с любым человеком, сведущим в коммерческих делах, – и он вам скажет, что торговые операции, происходящие ежедневно между коммерсантами, были бы совершенно невозможны, если бы громадное большинство из них не основывалось на взаимном доверии. Простая привычка держать слово, боязнь потерять кредит оказываются более чем достаточными для поддержания той относительной честности, которая называется коммерческою честностью. Даже такие люди, которые без всякого зазрения совести станут отравлять своих покупателей негодным товаром, считают долгом чести исполнять свои обязательства по отношению к другим купцам. Но если эта относительная честность могла развиться даже при теперешних условиях, когда обогащение составляет единственный двигатель и единственную цель, то можем ли мы сомневаться в том, что ее развитие пойдет несравненно быстрее, как только присвоение чужого труда перестанет служить основою общественной жизни?

Другой поразительный факт, очень характерный для современной жизни, еще красноречивее говорит в том же направлении. Это – постоянное увеличение области предприятий, основанных на частном почине, и необычайное развитие свободных союзов для всевозможных целей. Мы остановимся на этом подробнее в главах, по священных свободному соглашению: здесь же достаточно будет сказать, что этого рода факты так многочисленны и так обычны, что самою существенною чертою второй половины 19-го века следует признать развитие вольных союзов, хотя социалистические и политические писатели не замечают их и предпочитают постоянно говорить нам о благодетельной роли правительства в будущем.

Эти свободные, до бесконечности разнообразные организации представляют собою настолько естественное явление; они растут так быстро, группируются так легко и составляют такой неизбежный результат постоянного возрастания потребностей образованного человека; и на конец, они так легко и выгодно заменяют собою правительственное вмешательство, что мы неизбежно должны признать в них явление, которого значение в жизни обществ неизбежно должно расти с каждым годом.

Если такие вольные союзы еще не распространились на все общественные и жизненные явления, то это зависит только от того, что они встречают непреодолимые препятствия в бедности рабочих, в делении современного общества на касты, в частной собственности и, в особенности, в государстве.

Уничтожьте эти препятствия, – и вы увидите, что союзы быстро покроют все необозримое поле деятельности образованных людей.

История последнего пятидесятилетия служит также живым доказательством того, что никакое конституционное правительство не способно к исполнению тех отправлений, которое государство захватило в свои руки. На девятнадцатый век будут когда-нибудь указывать как на эпоху крушения парламентаризма.

Это бессилие так очевидно для всех, ошибки парламентаризма и прирожденные недостатки так называемого представительного правления настолько бросаются в глаза, что те немногие мыслители, которые занялись критикой этой формы правления (Дж. Ст. Милль, Лавердэ), были лишь выразителями общего недовольства. Не нелепо ли, в самом деле, избрать нескольких человек и сказать им: <Пишите для нас законы относительно всех проявлений нашей жизни, даже если вы сами ничего не знаете об этих проявлениях>? Люди начинают понимать, что так называемое <правление большинства> значит на деле – отдать все дела страны в руки тех немногих, которыми составляется большинство во всякой палате, т. е. в руки <болотных жаб>, как их называли во времена Французской революции, или людей, которые не имею г никаких определенных воззрений, а пристают то к <правой>, то к <левой> партии, смотря по тому, откуда дует ветер и с кого можно больше сорвать.

Конституционное правление, конечно, было шагом вперед против неограниченного правления дворцовых партий, но человечество не может закиснуть на нем; оно ищет уже новых выходов – и находит их.*

Всемирный почтовый союз, общества железных дорог, различные ученые общества представляют собою примеры предприятий, основанных на свободном соглашении, заменившем закон.

В настоящее время, когда какие-нибудь группы, рассеянные в различных концах земного шара, хотят организоваться с какою-нибудь целью, они уже не выбирают интернационального парламента из <пригодных на всякое дело депутатов> и не говорят им: <Дайте нам закон и мы будем вам повиноваться>. Если нет возможности сговориться прямо или при помощи переписки, они посылают на конгресс людей, специально изучивших данный вопрос, и им говорят: <Постарайтесь сговориться относительно того-то и того-то и возвращайтесь к нам - не с готовыми законами в кармане, они нам не нужны, а с проектом соглашения, которое мы можем принять, но можем и не принять>.

Так делают, между прочим, вот уже полвека английские рабочие союзы. Они ничего не привозят со своих съездов, кроме предложений, которые рассматриваются каждым союзом порознь и либо принимаются им, либо отвергаются. Точно так же поступают и крупные промышленные компании, ученые общества и всевозможные союзы, покрывающие целою сетью Европу и Соединенные Штаты.

Так же станет поступать и общество, освободившееся от государственной власти. Чтобы отнять землю, фабрики и заводы у тех, кто ими владеет теперь, парламенты окажутся совершенно негодными. Покуда общество было основано на крепостном праве, оно могло мириться с неограниченной монархией; а когда оно основалось на наемном труде и эксплоатации масс капиталистами, оно нашло лучший оплот эксплоатации в парламентаризме. Но общество свободное, взявшее в свои руки общее наследие – землю, фабрики, капиталы, – должно будет искать новой политической организации, соответствующей новой хозяйственной жизни,- организации, основанной на свободном союзе и вольной федерации.

Каждому экономическому фазису соответствует в истории свой политический фазис; нельзя разрушить теперешнюю форму собственности, не введя вместе с тем и нового строя политической жизни.
ЭКСПРОПРИАЦИЯ

I

Рассказывают, что в 1848 году, когда во время революции Ротшильд дрожал за свое состояние, он выдумал следующую шутку. <Хорошо,- сказал он,- допустим, что мое богатство нажито на счет других. Но если его разделить поровну между всеми жителями Европы, то на каждого придется не больше одного пятифранковика (двух рублей). Что ж, я согласен выдать каждому его пятифранковик, если он его потребует>.

Объявивши это и распубликовавши свои слова, богач стал спокойно разгуливать по улицам Франкфурта. Раза три или четыре к нему подходили люди и просили вернуть им их пятифранковики, что он и делал с дьявольски насмешливой улыбкой. Фокус, таким образом, удался, и потомство миллионера продолжает до сих пор владеть своими миллионами.

Почти так же рассуждают и те буржуазные мудрецы, которые говорят нам: <А, экспроприация! Понимаю! Это значит взять у каждого пальто, сложить их все в кучу, а затем пусть каждый берет себе пальто из кучи и дерется за самое лучшее со всеми остальными!> Но в действительности эта болтовня – не более как глупая шутка.

Мы вовсе не хотим складывать в кучу все пальто, чтобы потом распределять их (хотя даже и при такой системе те, которые дрожат теперь от холода без одежды, все-таки остались бы в выигрыше).

Точно так же мы вовсе не хотим и делить деньги Ротшильда. Мы хотим устроить так, чтобы каждому родящемуся на свет человеческому существу было обеспечено, во-первых, то, что оно выучится какому-нибудь производительному труду и приобретет в нем навык, а во-вторых, то, что оно сможет заниматься этим трудом, не спрашивая на то разрешения у какого-нибудь собственника или хозяина и не отдавая львиной доли всего своего труда людям, захватившим землю и машины.

Что же касается до различных богатств, находящихся во владении Ротшильдов и Вандербильтов, то они только помогут нам лучше организовать наше производство сообща.

Когда крестьянин сможет пахать землю, не отдавая царю и помещику половину жатвы, когда все машины, нужные для того, чтобы вспахать и удобрить землю, будут в изобилии в распоряжении самого пахаря, когда фабричный рабочий будет производить для общества, а не для тех, кто пользуется его бедностью, – тогда рабочие перестанут ходить впроголодь, в лохмотьях; и ни Ротшильдов, ни других эксплоататоров больше не будет. Раз никто не будет вынужден продавать свою рабочую силу за такую плату, которая представляет лишь часть того, что он выработал, тогда и Ротшильдам неоткуда взяться.

<Ну, хорошо, - скажут нам. - Но ведь к вам могут явиться Ротшильды извне. Можете ли вы помешать человеку нажить миллионы где-нибудь в Китае, а затем приехать и поселиться у вас? Можете ли вы помешать ему окружить себя наемными слугами и рабочими, эксплоатировать их и обогащаться на их счет? Не можете же вы произвести революцию на всем земном шаре в одно время. Что же тогда? Уж не станете ли вы устраивать пограничные таможни и обыскивать приезжающих, чтоб конфисковать ввозимые ими деньги? Жандармы-анархисты, стреляющие по путешественникам, - вот будет любопытное зрелище!>

В основе всех этих рассуждении лежит, однако, крупная ошибка: люди не задаются вопросом о том, откуда происходит состояние богачей? А между тем стоит только немного подумать, чтобы увидать, что богатеть) одних зависит исключительно от бедности других. Там, где не будет бедных, не будет и эксплоатирующих их богачей. Только из нищеты народа и создаются богатства.

Возьмите, в самом деле, средние века в ту пору, когда начали рождаться крупные состояния. Какой-нибудь феодальный барон (а в России боярин или князь) захватывал тогда целую плодородную, незаселенную область. Но, пока эта земля не была заселена, он совсем не был богат; земля ничего ему не приносила и имела для него не больше цены, чем какие-нибудь поместья на Луне. – Что же делал наш барон, чтоб обогатиться? – Он искал крестьян, бедноту.

Но если бы у каждого крестьянина был клочок земли, не обложенный никакими податями, если бы у него были, кроме того, нужные орудия и скот, то кто же пошел бы работать на земли барона? Каждый, несомненно, остался бы работать у себя, и барон оставался бы ни при чем. Но в действительности барон находил целые селения бедняков, разоренных войнами, засухами, чумой, падежами, не имевших ни лошади, ни плуга (железо в средние века было дорого, дороги были и рабочие лошади).

Везде были такие бедняки, искавшие возможности устроиться где-нибудь получше и бродившие ради этого по дорогам. И вот они видели где-нибудь на перекрестке, на границе владений нашего барона, столб, на котором обозначено было различными крестами и другими понятными для них знаками, что крестьянин, который поселится на этой земле, получит, кроме земли, соху, лес для избы, лошадь и семена, никому ничего не платя столько-то лет. Число этих годов – скажем, девять лет – и бывало отмечено на столбе девятью крестами, и крестьянин хорошо понимал, что значат эти кресты.

И вот беднота шла селиться на землях барона. Они прокладывали дороги, осушали болота, строили деревни, обзаводились скотом и сперва никаких податей не платили. Затем, через девять лет, барон заставлял их заключить с ним арендный договор, а еще через пять лет – заставлял платить себе оброк потяжелее, там опять увеличивал его, покуда у крестьян хватало сил платить; и крестьянин соглашался на новые условия, потому что лучших он не мог найти нигде. И вот мало-помалу, особенно при содействии законов, которые писались баронам и, нищета крестьянина становилась источником обогащения помещика, и не одного только помещика, а еще и целого роя ростовщиков, которые набрасывались на деревню и все более плодились по мере того, как крестьянину становилось тяжелее платить. А там, глядишь, крестьянин становился и крепостным барона и уже никуда не смел уйти с земли.

Так было в средние века. Но не происходит ли то же самое и теперь? Если бы были свободные земли, которые крестьянин мог бы свободно обрабатывать, разве он стал бы платить барину по сто рублей за десятину в вечность? Разве он стал бы платить непосильную арендную плату, отнимающую у него треть, а не то и больше всей его жатвы? Разве он согласился бы сделаться половником, т. е. отдавать собственнику половину своего урожая?

Но у него ничего нет, а потому он и соглашается на все, лишь бы ему позволили кормиться с земли; и своим потом и кровью он обогащает помещика. Из мужичьей бедности – из нищеты – растут княжеские, графские и купеческие капиталы; в нашем двадцатом веке точно так же, как и в средние века.

II

Помещик богатеет от мужичьей бедности; и точно так же от чужой бедности богатеет хозяин фабрики и завода.

Вот, например, буржуй, который тем или иным путем оказался обладателем суммы в двести тысяч рублей. Он может, конечно, проживать их по двадцати тысяч в год, что при нынешней безумной роскоши, в сущности, не особенно много. Но тогда через десять лет у него ничего не останется.

Поэтому, в качестве человека практического>, он предпочитает сохранить свой капитал в целости и, кроме того, создать себе порядочный ежегодный доходец.

Добиться этого в нашем теперешнем обществе очень просто, именно потому, что города и деревни кишат рабочим людом, которому не на что прожить даже одного месяца, даже и недели. И вот наш буржуа находит подходящего инженера и строит завод. Банкиры охотно дают ему взаймы еще двести тысяч рублей, особенно если он пользуется репутацией продувного человека, и с помощью этого капитала он уже получает возможность заставить работать на себя ну хоть четыреста рабочих.

Но если бы кругом его, в каждом городе и деревне люди имели обеспеченное существование, кто же пошел бы работать к нашему буржуа? Никто не согласился бы работать на него за рубль в день, когда всякий знает, что, если продать товар, сработанный в один день, за него можно получить три или даже пять рублей. К несчастью, как нам всем хорошо известно, бедные кварталы городов и соседние деревни полны голодающих семей, и не успеет завод отстроиться, как рабочие уже сбегаются со всех сторон. <Прими нас, батюшка, Христа ради; уж мы рады на тебя стараться, а нам лишь бы подати заплатить да ребятишек прокормить>. Их было нужно, может быть, триста, а явилась целая тысяча. И как только завод начнет работать, хозяин, если он только не совершенный дурак, будет получать с каждого работающего у него рабочего около двух или трех сот рублей ежегодно. У него составится, таким образом, порядочный доходец, и если он выбрал выгодную отрасль производства и обладает при этом некоторою ловкостью, то он будет расширять понемногу свой завод, удвоит число обираемых им рабочих и еще увеличит свой доход.

Тогда он станет почтенным лицом в городе и сможет принимать у себя других таких же почтенных – чиновников, а не то и губернатора; потом он постарается со единить свое состояние с другим большим состоянием, обвенчавшись с богатою невестою, выхлопочет выгодные местишки для своих детей и, наконец, получит какой-нибудь заказ от государства: ну хоть поставку гнилых сапог для войска или гнилой муки для местной тюрьмы Тут он уже совсем округлит свой капитал, а если на его счастье случится война или пройдет просто слух о войне, он уже не упустит случая; либо окажется подрядчиком, либо совершит какое-нибудь крупное биржевое мошенничество и станет тузом.

Девять десятых тех колоссальных богатств, которые мы видим в Соединенных Штатах, обязаны своим происхождением (как показал Генри Джордж в своей книге <Социальные вопросы>) какому-нибудь крупному мошенничеству, совершенному с помощью государства. В Европе, во всех наших монархиях и республиках, девять десятых состояний имеют то же происхождение: сделаться миллионером можно только таким путем.

Вся наука обогащения сводится к этому: найти бедняков, платить им треть или четверть того, что они смогут сработать, и накопить таким образом состояние, затем увеличить его посредством какой-нибудь крупной операции при помощи государства.

Стоит ли говорить после этого о тех небольших состояниях, которые экономисты приписывают <сбережениям>, тогда как в действительности <сбережения> сами по себе не приносят ничего, если только сбереженные деньги не употребляются на эксплоатацию бедняков.

Вот, например, сапожник. Допустим, что его труд хорошо оплачивается, что у него всегда есть выгодные заказы и что ценою ряда лишений ему удается откладывать по рублю в день или двадцать пять рублей в месяц. Допустим, что ему никогда не случается болеть, что, несмотря на свою страсть к сбережению, он хорошо питается, что он не женат или что у него нет детей, что он не умрет в конце концов от чахотки,-допустим все что вам угодно! Мечтать – так мечтать! И все-таки к пятидесяти годам он не накопит даже десяти тысяч рублей, и с этим запасом ему нечем будет прожить, когда он состарится и больше не сможет работать. Нет, большие состояния, очевидно, наживаются не так.

Но представим себе другой случай. Как только наш сапожник накопит немного денег, он сейчас же снесет их в сберегательную кассу, которая даст их взаймы какому-нибудь буржуа – предпринимателю по эксплоатации бедняков. Затем этот сапожник возьмет себе ученика – сына какого-нибудь бедняка, который будет считать себя счастливым, если мальчик выучится через пять лет ремеслу и сможет зарабатывать свой хлеб.

Ученик будет доставлять нашему сапожнику доходец, и, если только у него будут заказы, он возьмет еще и второго, и третьего ученика. Позднее он наймет рабочих – бедняков, которые будут очень рады получать рубль или полтинник в день за работу, которая стоит трех или четырех рублей. И если нашему сапожнику <повезет>, т. е, если он окажется достаточно ловким, его рабочие и его ученики будут доставлять ему около десяти рублей в день дохода помимо его собственного труда. Тогда он сможет расширить свое предприятие, начнет мало-помалу обогащаться и не будет вынужден экономить на необходимой пище. И в конце концов он оставит своему сыну маленькое наследство.

Вот что и называется <быть экономным, сделать сбережения>. В сущности, все это значит – уметь наживаться трудом тех, кому есть нечего.

Торговля, на первый взгляд, кажется исключением из этого правила.-<Вот, например,-скажут нам,- человек, который покупает чай в Китае, привозит его во Францию и таким образом получает тридцать процентов прибыли на свой капитал; он никого не эксплоатирует>.

А между тем, в сущности, и в торговле все то же. Если бы наш торговец переносил чай на своей собственной спине, тогда-другое дело! В былые времена, в начале средних веков, торговля именно так и велась. Поэтому таких чудовищных состояний, как в наше время, и нельзя было нажить: после трудного и опасного путешествия купцу едва-едва удавалось отложить небольшой барыш. Люди занимались торговлей не столько ради барыша, сколько ради любви к путешествиям и к приключениям.

Теперь же дело происходит гораздо проще. Купец, обладающий капиталом, может обогащаться, не трогаясь с места. Он поручает по телеграфу комиссионеру купить сто тонн чая, зафрахтовывает корабль и через несколько недель – или через три месяца, если путешествие совершается на парусном судне, – корабль привозит ему его товар. Он не рискует даже возможными приключениями в путешествии, так как и товар его, и корабль застрахованы. Если он затратил пятьдесят тысяч рублей, он получит теперь шестьдесят и, повторяя те же операции раза три в год, будет жить себе барином. Риск, опасность будет только тогда, когда он захочет спекулировать на каком-нибудь новом товаре: тогда он может или сразу удвоить свое состояние, или разом все потерять.

Но спрашивается, где же он нашел людей, которые за ничтожный матросский заработок решились пуститься в плавание, совершить путешествие в Китай и обратно, решились столько работать, утомляться, рисковать жизнью? Как мог он найти в доках разгрузчиков и нагрузчиков, которые работали на него, как волы, и которым он платил ровно столько, сколько нужно было, чтобы они не умерли с голоду? Как это все ему удалось? – Ответ прост. Только благодаря тому, что бедноты везде не оберешься! Пойдите в любую гавань, обойдите там кабаки, посмотрите на босяков, которые приходят туда наниматься и дерутся у ворот лондонских доков, осаждая их с раннего утра, чтобы только получить возможность работать на кораблях. Посмотрите на этих моряков, которые радуются, когда после целых недель и месяцев ожидания им удается наняться в дальнее плавание! Всю свою жизнь они провели, переходя с одного корабля на другой, и будут путешествовать еще на многих кораблях, пока наконец не погибнут где-нибудь в море.

Войдите в их хижины, посмотрите на их жен и детей, одетых в лохмотья, живущих неизвестно как в ожидании возвращения отца,- и вы узнаете, как и почему богатеет купец от заморских товаров.

Возьмите примеры откуда хотите и сколько хотите; подумайте сами над накоплением всех состояний, крупных и мелких – чему бы они ни были обязаны своим происхождением: торговле, банковским операциям, промышленности или владению землею,- и вы увидите, что повсюду богатство одних основывается на бедности других. А раз оно так, то анархическому обществу нечего будет бояться неизвестного Ротшильда, который явился бы вдруг и поселился в его среде. Если каждый член общества будет знать, что после нескольких часов производительного труда он будет иметь право пользоваться всеми наслаждениями, доставляемыми цивилизацией, всеми удовольствиями, которые дает человеку наука и искусство, он не станет продавать за ничтожную плату свою рабочую силу. Для обогащения такого Ротшильда не найдется нужной бедноты. Его деньги будут не больше как куски металла, пригодные для разных поделок; но плодиться и рожать новые золотые и серебряные кружки они больше не смогут.

***

Этот ответ на возражение определяет вместе с тем и пределы экспроприации. Экспроприировать – взять назад в руки общества – нужно все то, что дает возможность кому бы то ни было – банкиру, промышленнику или землевладельцу-присвоивать себе чужой труд. Оно просто и понятно.

Мы вовсе не хотим отнимать у каждого его пальто, но мы хотим отдать в руки рабочих все – решительно все, что дает возможность кому бы то ни было их эксплоатировать. И мы сделаем все от нас зависящее, чтобы никто не нуждался ни в чем и чтобы, вместе с тем, не было ни одного человека, который был бы вынужден продавать свою рабочую силу, чтобы обеспечить существование свое и своих детей.

Вот что мы понимаем под экспроприацией и вот как мы смотрим на наши обязанности во время революции – революции, до которой мы надеемся дожить не через сто лет, а в недалеком будущем.

III

Анархические идеи вообще и идея экспроприации в частности встречают среди людей независимых и среди людей, которые не считают праздность высшею целью жизни, гораздо больше сочувствия, чем обыкновенно думают. <Но берегитесь, - часто говорят нам такие друзья, - не заходите слишком далеко; человечество не меняется в один день, и не следует слишком торопиться с вашими планами экспроприации и анархии. Вы рискуете таким образом не добиться никаких прочных результатов>.

По отношению к экспроприации если мы чего боимся, то уже во всяком случае не того, чтобы люди зашли слишком далеко. Мы боимся, наоборот, что экспроприация произойдет в слишком незначительных размерах для того, чтобы быть прочною, что революционный порыв остановится на полдороге, что он разменяется на мелочи, на полумеры. Полумеры же никого не удовлетворят, а только произведут в обществе очень сильное потрясение и нарушат его обычное течение, но окажутся в сущности мертворожденными, как все полумеры, и, не вызвав ничего кроме всеобщего недовольства, приведут неизбежно к торжеству реакции.

Дело в том, что в нашем обществе существуют известные установившиеся отношения, которые совершенно невозможно изменять по частям. Все части того механизма, который представляет собою наше хозяйственное устройство, так тесно связаны между собою, что невозможно дотронуться до одной из них, не затронув вместе с тем всего остального. В этом убедятся революционеры при первой же попытке экспроприировать что бы то ни было.

Представим себе, что в какой-нибудь местности происходит такая частичная, ограниченная экспроприация; что экспроприируют, например, крупных земельных собственников, не касаясь фабрик, как предлагал некогда Генри Джордж;* или представим себе, что в каком-нибудь городе экспроприируют дома, не обращая в то же время в общую собственность съестных припасов; или же что в какой-нибудь местности экспроприируют фабрики, не трогая крупной поземельной собственности. Результат будет всегда один и тот же: огромное потрясение во всей хозяйственной жизни при отсутствии возможности перестроить эту хозяйственную жизнь на новых началах; приостановка в промышленности и обмене без возвращения к принципам справедливости; невозможность для общества восстановить гармонию целого.

Если крестьянин освободится от барина, а в то же время промышленность не освободится от власти капиталиста, купца и банкира, то результата не получится никакого. Крестьянин страдает в настоящее время не только оттого, что ему приходится платить аренду собственнику земли, но и от всей совокупности современных условий: от подати, которую с него взимает фабрикант, продающий ему за рубль заступ, который стоит – сравнительно с работой крестьянина – не больше полтинника; от налогов, которые взимает с него государство, существование которого невозможно без целой толпы чиновников; страдает он от издержек на содержание войска, которое нужно государству, потому что капиталисты всех народов ведут между собой непрерывную войну за рынки и что из-за права обирать ту или другую часть Азии или Африки каждый день может вспыхнуть война. Крестьянин страдает в Западной Европе от обезлюдения деревень, из которых молодежь уходит в большие города, куда ее привлекают временно более высокая заработная плата, получаемая на производстве предметов роскоши, или же удовольствия более живой жизни; он страдает, кроме того, от искусственного поощрения промышленности в ущерб сельскому хозяйству; от торговой эксплоатации других стран; от биржевых спекуляций, от трудности улучшить почву и усовершенствовать свои орудия и т. д. и т. д. Словом, земледелие страдает не только от того, что приходится платить аренду (постоянно повышаемую) за землю, но от всей совокупности условий существования наших обществ, основанных на эксплоатации. И если бы даже экспроприация дала возможность каждому обрабатывать землю и пользоваться ее плодами, не платя никому земельной ренты, земледелие хотя и почувствовало бы некоторое временное облегчение, но, во всяком случае, быстро бы вернулось назад к тому же подавленному состоянию, в каком находится теперь. Все пришлось бы начинать сначала, только к прежним затруднениям прибавились бы еще новые.

То же самое и с промышленностью. Попробуйте завтра передать фабрики в руки рабочих, т. е. сделайте то, что было сделано для некоторых крестьян, ставших собственниками земли; попробуйте уничтожить фабрикантов, но оставьте землю в собственности помещиков, деньги – в собственности банкиров, биржу – в собственности торгашей. Сохраните, одним словом, всю массу тунеядцев, живущих за счет труда рабочего, и всех существующих посредников, живущих с чуждого труда, а также сохраните государство с его бесчисленными чиновниками, – и вы увидите, что положение промышленности нисколько не улучшается. Не находя покупателей в массе крестьян, оставшихся бедняками, не имея сырого материала и не обладая возможностью вывозить свои продукты, отчасти вследствие застоя в торговле, главное же вследствие того, что все страны начинают сами производить то, что им нужно, промышленность неизбежно будет едва прозябать. Фабрики начнут закрываться, массы рабочих будут выброшены на улицу, и голодные их толпы будут готовы подчиниться первому встречному политическому пройдохе, вроде Наполеона III, или даже вернуться к старому порядку, лишь бы им обеспечили правильную плату за труд.

Или – попробуйте экспроприировать земельных собственников и передать фабрики в руки рабочих, не касаясь при этом толпы посредников, которые сбывают продукты наших мануфактур и спекулируют в крупных городах на муку, на хлеб, на мясо – на все! Обмен тогда приостановится, продукты перестанут двигаться по стране. Париж останется без хлеба, а Лион не будет находить сбыта для своего щелка – и реакция воцарится опять с ужасающей силой на трупах рабочих, опустошая картечью города и деревни, среди оргий, казней и ссылок, как это и было в 1815-м, 1848-м и 1871-м годах.

В нашем обществе все так тесно связано между собой, что невозможно коснуться одной какой-нибудь отрасли хозяйства, без того чтобы это не отозвалось на всех остальных. Как только частная собственность будет уничтожена в одной какой-нибудь форме – поземельной или промышленной, – ее нужно будет уничтожить и во всех остальных. Самый успех революции сделает это необходимым.

Впрочем, мы не могли бы ограничиться частичной экспроприацией, даже если бы хотели этого. Как только самый принцип <священной собственности> будет поколеблен, никакие теоретики не смогут помешать ее исчезновению под ударами ее взбунтовавшихся рабов – земледельческих, промышленных, железнодорожных, торговых. Если какой-нибудь большой город, например, Париж, возьмет в свою собственность дома или фабрики, то он самою силою вещей будет вынужден отвергнуть и права банкиров на взимание с Парижа пятидесяти миллионов годового налога в виде процентов на прошлые займы. Точно так же, вступивши в сношения с земледельческими рабочими, ему придется побудить их освободиться от поземельных собственников. Придется экспроприировать землю, хотя бы в окрестностях Парижа. Чтобы кормиться и работать, городу придется также экспроприировать железные дороги; и наконец, чтобы пищевые продукты не тратились зря и чтобы не оставаться во власти спекулянтов на хлеб – как это случилось с коммуной 1793 года, – самим гражданам Парижа придется заняться устройством запасных магазинов и распределением хлеба и всякой пищи.

* * *

Некоторые специалисты, однако, попытались ввести еще одно различие. – <Хорошо, - говорили они, - пусть экспроприируют землю, угольные копи, фабрики и заводы. Это - орудия производства, и они должны по справедливости рассматриваться как общая собственность. Но кроме этого существуют еще предметы потребления: пища, одежда, жилище, которые должны остаться в частной собственности>.

Народный здравый смысл быстро порешил с этим слишком тонким различием. Во-первых, мы не дикари и не можем жить в лесу, в убежище из ветвей; для работающего европейца нужна комната, нужен дом, нужна кровать, нужна печка. Для того, кто ничего не производит, кровать, комната, дом – это среда для безделья. Но для человека работающего отопленная и освещенная комната является таким же средством производства, как какой-нибудь инструмент или машина. Это – место, где восстанавливаются его мускулы и нервы, которые он завтра будет тратить на работе. Отдых производителя – это подготовление машины к действию.

По отношению же к пище это еще очевиднее. Тем якобы экономистам, о которых мы говорим, никогда не приходило в голову утверждать, что уголь, сгорающий в машине, не входит в число предметов, столь же необходимых для производства, как и сырой хлопок или железная руда. Почему же пища, без которой человеческая машина не способна на малейшее усилие, исключается из предметов, необходимых для производителя? Что это? Остаток религиозной метафизики?

Обильный и утонченный обед богача, конечно, представляет собою потребление предметов роскоши.

Но обед производителя есть такое же необходимое условие производства, как и сжигаемый паровою машиной уголь.

То же самое и по отношению к одежде. Если бы экономисты, устанавливающие это различие между орудиями производства и предметами потребления, ходили в костюме новогвинейских дикарей, тогда это было бы еще понятно. Но людям, которые сами не могут написать ни строчки, не надевши рубашки, совсем непригоже устанавливать такое резкое различие между рубашкой и пером. И если богатые туалеты их жен действительно предметы роскоши, то тем не менее существует известное количество полотна, бумажной и шерстяной ткани, без которых производитель не может производить.

Блуза и обувь, без которых рабочему нельзя идти на работу, одежда, которую он наденет по окончании своего рабочего дня, и фуражка, которая у него на голове, так же необходимы ему, как молот или наковальня.

К счастью, народ понимает революцию именно так. Как только ему удастся смести различные правительства, он прежде всего постарается обеспечить себе здоровое помещение, достаточное питание и достаточную одежду, не платя никому за это никакой дани. И он будет прав. Его способ действия будет несомненно более <научным>, чем прием ученых экономистов, устанавливающих такие тонкие различия между орудиями производства и предметами потребления. Народ поймет, что революция должна начаться именно с этого, и положит таким образом основание единственной экономической науке, которая действительно сможет претендовать на название науки н которую можно будет определить как изучение потребностей человечества и средств к их удовлетворению без лишней траты сил.
ЖИЗНЕННЫЕ ПРИПАСЫ

I

Если будущая революция будет действительно революцией социальной, она будет отличаться от предыдущих движений не только по своим целям, но и по своим приемам. Новая цель потребует и новых средств.

Мы видели три крупных народных движения во Франции в течение этого века; они различались между собою во многих отношениях, но все три имели одну общую черту. Всякий раз народ смело боролся ради свержения старого порядка и проливал свою драгоценную кровь; но затем, употребив на это все силы, отступал сам на задний план. Тогда образовывалось правительство из людей более или менее честных, которое и брало на себя задачу или организовать республику, как в 1793 году, или организовать труд, как в 1848, или организовать свободную коммуну, как в 1871.

Проникнутое насквозь якобинскими идеями, это правительство заботилось прежде всего о вопросах политических: о перестройке правительственного механизма, об улучшениях в составе чиновников, об отделении церкви от государства, о политических правах и т. под. Правда, рабочие клубы зорко следили за новыми правителями и часто заставляли их действовать по-своему; но даже и в этих клубах – все равно ораторствовали ли там буржуа или рабочие – преобладало буржуазное направление: в них говорилось очень много о политических вопросах и оставлялся в стороне вопрос о хлебе.

Великие идеи, перевернувшие мир, были высказаны в эти революционные эпохи; впервые произнесены были слова, до сих пор еще, через сто лет, заставляющие биться наши сердца. Но в рабочих кварталах народ продолжал голодать!

Как только вспыхивала революция, работа неизбежно приостанавливалась. Движение товаров прекращалось, капиталы скрывались. Фабриканту это было не важно; если он и не наживался с чужой бедности, то жил на свою ренту; но рабочему приходилось перебиваться изо дня на день. Голод закрадывался в его конуру.

Народ начинал бедствовать, и нужда, которую он терпел, становилась даже сильнее, чем когда бы то ни было при старых порядках.

<Это жирондисты морят нас с голоду>,- говорили в 1793 году рабочие в предместьях. Жирондистов гильотинировали, и власть переходила в руки Горы, в руки парижской коммуны – маратистов. Эти последние действительно заботились о хлебе и употребляли героические усилия, чтобы прокормить Париж. В Лионе, Руже и Колло д’Эрбуа устроили запасные магазины, но они располагали слишком незначительными средствами, чтобы наполнить их. Городские советы делали все возможное, чтобы достать хлеба; торговцев, которые прятали муку, вешали – а хлеба все-таки не было!

Тогда взваливали вину на королевских заговорщиков. Их гильотинировали – по двенадцати, по пятнадцати человек в день, служанок и герцогинь, особенно служанок, так как герцогини были в Кобленце. Но если бы даже гильотинировали по ста герцогов и графов в день, то и это ничему бы не помогло.

Нужда все росла. Чем могла помочь лишняя тысяча трупов, когда для того, чтобы жить, нужно было получать плату за труд, а этой платы не было?

Тогда народ начинал разочаровываться – <Хороша ваша революция! - нашептывали рабочим господа реакционеры. - Такой нищеты прежде никогда не было!> И вот мало-помалу богачи приободрялись, выходили из своих убежищ и еще более раздражали бедняков видом своей роскоши.

<Невозможные>, т. е. богатые щеголи, наряженные в самые невероятные наряды, появлялись на улице, смело вызывая революционеров, и твердили рабочим: <Полно, наконец, заниматься глупостями! Ну, что вы выиграли от революции? Пора все это бросить!>

Сердце сжималось у революционеров.- <Опять революция погибла!> – говорили они между собой и уходили в свои норы, предоставляя событиям идти своим чередом.

Тогда являлась реакция, открытая и высокомерная, и совершала свой государственный переворот.

Революция была убита, оставалось только растоптать ее труп. И чего только не делали с этим трупом! Кровь лилась ручьями, белый террор рубил головы уже тысячами, наполнял тюрьмы, а оргии богачей начинались еще более буйные и вызывающие, чем когда-либо.

Таков был ход всех французских революций. В 1848-м году парижский рабочий отдавал в распоряжение республики <три месяца нужды>, а когда через три месяца ему уже не было возможности больше терпеть, он сделал последнее усилие – и это усилие было затоплено в потоках крови.

В 1871 году Коммуна гибла от отсутствия борцов за нее. Она не забыла провозгласить отделение церкви от государства, но слишком поздно позаботилась о том, чтобы обеспечить для всех хлеб. В самый разгар борьбы богатые господа в Париже потешались над коммунарами, говоря им: <Что ж, идите, глупые вы люди, защищать стены и рисковать жизнью за тридцать су (полтинник) в день, пока мы будем себе кутить по модным ресторанам!> Только в последние дни эта ошибка была понята и начали устраивать вольные столовые на средства Коммуны; но тогда уже было поздно: версальцы уже вступали в парижские укрепления.

<Хлеба! Хлеба прежде всего! Революции нужен хлеб!>

Пусть занимается кто хочет рассылкой громких циркуляров с трескучими фразами! Пусть кто хочет надевает на себя сколько угодно галунов! Пусть кто хочет рассуждает о политических правах!..

Наше дело <надо> будет устроить так, чтобы с первых же дней революции и во все время, пока она будет продолжаться, на пространстве, охваченном восстанием, не было ни одного человека, страдающего от недостатка хлеба, ни одной женщины, которой пришлось бы ждать своей очереди у булочных, пока ей бросят, как милостыню, кусок хлеба из отрубей, ни одного ребенка, у которого бы не было того, чего требует его слабый организм.

Задачею буржуазии было рассуждать во время революций о великих принципах или, вернее, о великих обманах. Задача же народа будет в том, чтобы хлеб обеспечить всем и каждому. В то время как буржуа и обуржуазившиеся рабочие будут играть в великих людей в своих говорильнях, пока <практические люди> будут вести бесконечные рассуждения о формах правления, – нам, <утопистам>, придется позаботиться о хлебе насущном.

Да, мы имеем дерзость утверждать, что всякий должен и может быть сытым и что революция победит именно тем, что обеспечит хлеб для всех.

II

Что мы <утописты> – это всем известно. Мы действительно настолько утописты, что решаемся утверждать, что революция должна и может обеспечить каждому помещение, одежду и хлеб, – и это, конечно, очень не нравится всем – красным и синим – буржуа, которые отлично знают, что если народ будет сыт, то справиться с ним будет очень трудно.

Да, мы упорно настаиваем на этом: восставшему народу нужно обеспечить хлеб, и вопрос о хлебе должен быть поставлен прежде всего. Если он разрешится в интересах народа, революция окажется на верном пути, потому что для решения вопроса о пропитании необходимо будет признать принцип равенства, помимо которого никакого решения быть не может.

Нет сомнения, что будущая революция разразится- как было с революцией 1848 года-во время какого-нибудь крупного промышленного кризиса. За последние тридцать лет промышленность все время перебивается кое-как между тучных и голодных лет, и это положение может только ухудшиться; все способствует этому: конкуренция молодых стран, выступающих на сцену в борьбе за старые рынки, войны, все растущие налоги и государственные долги, неуверенность в будущем, крупные предприятия в отдаленных странах…

Миллионы европейских рабочих постоянно находятся без работы, и в тот момент, когда революция вспыхнет и начнет распространяться, как огонь, вспыхнувший в порохе, общее положение промышленности может только ухудшиться. Как только в Европе или в Соединенных Штатах появятся баррикады, число рабочих без работы удвоится. Что же делать, чтобы прокормить всю эту массу людей?

Не знаю, задавались ли когда-нибудь этим вопросом во всей его неумолимости так называемые <практические> люди? Но мы знаем наверное, что они хотят сохранить наемный труд, а потому, по всей вероятности, для доставления хлеба безработным они станут проповедовать какие-нибудь <национальные мастерские> или <общественные работы>.

Национальные мастерские открывали уже в 1789 и 1793 году; к тому же средству прибегли в 1848 году; затем Наполеону III удалось в течение восемнадцати лет сдерживать парижский пролетариат, занимая его перестройкой Парижа, – чему Париж обязан своим двухмиллионным долгом и городским налогом в 90 франков с человека. Тем же прекрасным средством для <обуздания зверя> пользовались еще в Риме и даже в Египте, четыре тысячи лет тому назад; наконец, все деспоты, короли и императоры во все времена отлично умели вовремя бросить народу кусок хлеба, чтобы воспользоваться передышкой и тем временем снова взяться за хлыст. Совершенно естественно поэтому, что <практические> люди будут проповедовать тот же самый излюбленный способ, лишь бы сохранить наемный труд. Стоит ли, в самом деле, ломать себе голову, когда под руками есть средство, которым пользовались еще египетские фараоны!

Но если только революция вступит на этот путь – она, погибла.

Когда в 1848-м году открыли, 27 февраля, национальные мастерские, в Париже было всего восемь тысяч рабочих без работы. Через две недели их уже было 49000, и было бы, вероятно, скоро сто тысяч, не считая тех, которые сбегались в Париж из провинции.

Но в 1848-м году промышленность и торговля не занимали во Франции и половины того количества рабочих рук, которое они занимают теперь. Известно, с другой стороны, что во всякой революции страдают больше всего именно обмен и промышленность. Подумайте только, сколько рабочих работают, прямо или косвенно, для вывоза, сколько рабочих рук занято в производстве предметов роскоши, имеющих сбыт среди меньшинства буржуазии.

Революция в Европе – это немедленное прекращение работы по крайней мере половины всех фабрик и заводов. Это миллионы рабочих, выброшенных на улицу вместе со своими семьями.

И вот этому-то поистине ужасному положению хотят помочь национальными мастерскими, т. е. созданием новых промышленных предприятий для доставления работы безработным.

Нет сомнения – и это говорил еще Прудон, – что малейший захват частной собственности произведет полную дезорганизацию всего нашего строя, основанного на частной собственности, частных предприятиях и наемном труде. Прятать голову, как страус, жить иллюзиями, воображать, что во время революции фабрики будут работать по-старому и что к ним будут приливать заказы по-старому,- просто постыдно. Ничего этого не будет, и общество будет вынуждено взять в свои руки все производство в целом и перестроить его соответственно потребностям всего населения. Но так как эта перестройка не может совершиться в один день или даже в один месяц, а потребует год или годы для приспособления к новым условиям, а в это время миллионы людей будут лишены всяких средств к существованию, то является вопрос: <Что делать?> При таких условиях возможно только одно, действительно практическое решение вопроса. Оно состоит в том, чтобы признать всю трудность предстоящей задачи и, вместо того чтобы поддерживать положение вещей, которое сама революция сделает невозможным, – заняться перестройкой производства на совершенно новых началах.

Чтобы поступить практически, нужно, следовательно, по нашему мнению, чтобы народ немедленно же завладел всеми продуктами, имеющимися в тех местностях, где вспыхнула революция, составил им опись и чтобы он устроился так, чтобы ничего не пропадало даром, но чтобы все могли воспользоваться имеющимися накопленными продуктами и таким образом пережить критический период. И в это время, обеспечив существование всех на несколько месяцев вперед, нужно фабричным рабочим доставить сырой материал, которого у них нет в запасе, обеспечить таким образом их существование в течение нескольких месяцев и направить работу на производство предметов, безусловно необходимых массе крестьян. Не нужно, в самом деле, забывать, что хотя Франция производит шелк для немецких банкиров и для императриц Российских и Сандвичевых островов * и хотя Париж выделывает всевозможные безделушки для богачей всего мира, у двух третей французских крестьян нет ни порядочной лампы для освещения их хижины, ни усовершенствованных земледельческих орудий, без которых в настоящее время путное земледелие невозможно.

Наконец, нужно будет сделать годными для обработки те земли, которые теперь ничего не производят (а таких земель еще очень много), и улучшить те, которые не производят даже четверти, даже десятой доли того, что они могли бы производить, если бы их отдать под усиленную огородную и садовую обработку.

Это – единственное практичное решение вопроса, которое мы можем указать, решение, которое волей-неволей придется принять – в силу самого хода вещей.

III

Выдающейся, отличительной чертою современного капиталистического строя является наемный труд.

Лицо или группа лиц, владеющих нужным капиталом, основывают промышленное предприятие, берут на себя заготовку сырого материала для фабрик или завода, организацию производства, продажу продуктов и платят рабочим известную определенную плату; сами же они получают всю прибыль под тем предлогом, что она представляет вознаграждение за их труд управления, за их риск и за колебания рыночных цен на данный товар.

Такова, в немногих словах, вся система наемного труда.

Чтобы сохранить ее, современные владельцы капитала <готовы> пойти на некоторые уступки, готовы поделить с рабочими часть прибыли или же устроить подвижную шкалу заработной платы так, чтобы плата рабочего поднималась, когда поднимается доход предприятия. Одним словом, они готовы согласиться на некоторые <жертвы>, лишь бы только им оставили право управлять промышленностью и получать с нее доход Коллективизм, как известно, вносит в этот порядок существенные изменения, но сохраняет, однако, наемный труд. Только на место частного хозяина становится государство, т. е. выборное правительство – для всей нации или городское. Во главе управления промышленностью становятся депутаты – представители нации или города и их уполномоченные – их чиновники. Они же оставляют за собою и право расходовать в интересах всех получаемую прибыль. Кроме того, в этой системе коллективизма устанавливается очень тонкое различие между трудом чернорабочего и трудом человека, прошедшего через предварительное обучение: труд первого представляет собою, с точки зрения коллективиста, труд простой, тогда как ремесленник, инженер, ученый и т. п. занимаются трудом, который коллективисты называют трудом сложным, и поэтому имеют право на более высокую заработную плату. Но все они – чернорабочие и инженеры, ткачи и ученые – наемники государства, <все они чиновники>, как сказал недавно один из коллективистов, чтобы позолотить пилюлю.

Самая большая услуга, которую будущая революция сможет оказать человечеству, будет заключаться именно в том, чтобы создать такое положение вещей, где всякая форма наемного труда станет невозможной и неосуществимой и где единственным подходящим решением вопроса явится коммунизм, т. е. именно отсутствие наемного труда.

В самом деле, если мы даже допустим, что в спокойный период изменение в коллективистском направлении возможно (в чем мы, впрочем, даже при этих условиях сильно сомневаемся), то в период революционный оно сделается невозможным, потому что после первой же схватки возникнет тотчас же необходимость прокормить миллионы человеческих существ. Революция политическая может произойти, не внося нарушений в ход промышленности; но революция, при которой народ завладевает собственностью, неизбежно вызывает тотчас же приостановку в обмене, в производстве, и никаких миллионов государства не хватит для обеспечения заработной платы миллионам оставшихся без работы рабочих.

Повторяем: преобразование промышленности па новых началах (а как обширна эта задача – мы увидим ниже) не может произойти в несколько дней, а пролетариат не сможет предложить целые годы голодовки к услугам теоретиков наемного труда. Чтобы пережить эпоху кризиса, он потребует того, чего требовал всегда в подобных случаях: обращения всех предметов потребления в общую собственность, распределения их между всеми.

Сколько бы ни проповедовали народу терпение, он терпеть не станет; и если все, что нужно для жизни – и хлеб прежде всего,- не будет обращено в общую собственность, он начнет грабить булочные. И тогда, если народ будет не в силе, его начнут расстреливать.

Для того, чтобы коллективизм мог сделать попытку практического осуществления, ему нужен прежде всего порядок, дисциплина, повиновение. А так как капиталисты быстро заметят, что заставить стрелять в народ людей, называющих себя революционерами, есть самое лучшее средство возбудить в народе вражду к революции, то они несомненно будут поддерживать защитников <порядка>; даже если они – коллективисты. Они увидят в этом средство уничтожить впоследствии и самих коллективистов.

А раз <порядок восстановлен>, дальнейшие последствия предвидеть нетрудно. Расстреливать будут не одних только <воров>: придется доискиваться и до <виновников беспорядков>, восстановить суд и гильотину, и самые горячие революционеры погибнут на эшафоте. Совершится повторение 1794 года.

Вспомним, каким образом восторжествовала реакция в прошлом веке. Прежде всего гильотинировали эбертистов, самых ярых – тех, кого Минье, еще под свежим впечатлением борьбы, называл <анархистами>. За ними скоро последовали сторонники Дантона, а когда робеспьеровцы гильотинировали всех этих революционеров, то и им самим пришла очередь всходить на эшафот. И тогда, разочаровавшись во всем, видя, что революция погибла, народ предоставил поле действия реакционерам.

И вот, раз <порядок> будет <восстановлен>, коллективисты прежде всего гильотинируют анархистов, затем поссибилисты гильотинируют коллективистов, которые в свою очередь будут гильотинированы реакционерами. Революцию придется начинать сначала.

* * *

Но есть основание думать, что влияние народа окажется достаточно сильным и что к тому времени, когда произойдет революция, идея анархического коммунизма успеет распространиться. Эта идея – не праздное измышление: ее подсказал нам сам народ, и число коммунистов будет все расти по мере того, как невозможность всякого другого выхода будет становиться все более очевидною. Если же коммунистическое влияние окажется достаточно сильным, дела примут совершенно иной оборот.

Вместо того, чтобы грабить булочные, а на другой день опять голодать, восставший народ возьмет в свои руки хлебные склады, бойни, магазины съестных припасов – одним словом, все имеющиеся в наличности пищевые запасы.

Сейчас же найдутся добровольцы, мужчины и женщины, чтобы составить опись, инвентарь всего находящегося в магазинах и хлебных складах, и через двадцать четыре часа восставшая коммуна будет знать то, чего Париж не знает до сих пор, несмотря на все статистические комитеты, и чего он никогда не мог узнать во время осады, а именно – сколько в нем находится съестных припасов. А через сорок восемь часов уже будут изданы в миллионах экземплярах точные списки всех имеющихся продуктов, указаны места, где они находятся, и способы их распределения.

В каждой группе домов, в каждой улице, в каждом квартале организуются группы добровольцев для заведования съестными припасами; и они, конечно, сумеют столковаться между собою и сообщить друг другу о результатах своей работы. Пусть только якобинские штыки не вмешиваются в это дело, пусть только так называемые <научные> теоретики не пытаются вносить свою путаницу или, вернее, пусть себе запутывают мозги сколько угодно, лишь бы у них не было права распоряжаться! Та удивительная способность к свободной организации, которая свойственна в высокой степени народу – особенно же народу французскому, во всех его общественных слоях, и которой так редко дают возможность проявиться, – создаст, даже в таком большом городе, как Париж, и даже в самый разгар революционного возбуждения, целую естественно выросшую организацию, имеющую целью доставить каждому необходимые припасы.

Пусть только предоставят народу свободу действия, и через неделю распределение припасов будет происходить с удивительною правильностью. Сомневаться в этом может только тот, кто никогда не видел рабочего народа в действии, кто провел всю жизнь, уткнувшись в бумаги. Поговорите же об организаторском духе народа – этого великого непризнанного гения – с тем, кто видел его в Париже в дни баррикад, во время Коммуны или в Лондоне во время большой стачки в гавани, когда приходилось прокармливать полмиллиона голодных людей, – и они скажут вам, насколько народ стоит в этом отношении выше всех канцелярских чиновников!

Но если бы даже пришлось пострадать в течение каких-нибудь двух недель или месяца от некоторого относительного беспорядка – то что же из этого? Для массы народа это будет во всяком случае лучше, чем то, что существует теперь; да кроме того, во время революции – лишь бы чувствовалось, что революция идет вперед, а не топчется на месте, – люди обедают, не жалуясь на то, куском черствого хлеба, в атмосфере ликования или, вернее, в атмосфере горячих рассуждении! Во всяком случае то, что создастся само собою под давлением непосредственных потребностей, будет несравненно лучше того, что выдумают где-нибудь в четырех стенах, за книгами или в канцеляриях Городской думы. *

IV

Силою вещей, таким образом, население больших городов вынуждено будет завладеть всеми припасами и, переходя от более простого к более сложному, вынуждено будет взять на себя удовлетворение потребностей всех жителей. Чем скорее это сделается, тем лучше: тем меньше будет нужды и внутренней борьбы.

Но затем совершенно естественно является вопрос: на каких именно основаниях организуются люди для пользования сообща этими продуктами?

Для того, чтобы распределение было справедливо, существует только один способ – единственный отвечающий чувствам справедливости и, вместе с тем, действительно практичный. Это та система, которая принята и теперь в поземельных общинах всей Европы.

Возьмите крестьянскую общину где бы то ни было, даже во Франции, хотя бы в ней якобинцы сделали все возможное, чтобы уничтожить общинные обычаи. Если, например, община имеет в своем владении лес, то, пока мелкого леса достаточно, всякий имеет право брать его сколько хочет, без всякого другого учета, кроме общественного мнения своих односельчан. Что же касается крупного леса, которого никогда не бывает достаточно, то право каждого жителя на крупные лесины ограничено, т. е. в каждом отдельном случае мир должен решить, сколько деревьев можно вырубить на каждый двор.

То же самое происходит и с общинными лугами. Пока лугов достаточно для всей общины, никто не учитывает того, сколько съели коровы каждого или сколько коров пасется на лугу. К дележу или к ограничению прав каждого жителя прибегают лишь тогда, когда луга оказываются в недостаточном количестве. Эта система практикуется во всей Швейцарии и во многих общинах Франции и Германии – повсюду, где существуют общинные луга.

Если же вы обратитесь к странам Восточной Европы – например, к России, где и крупного леса достаточно в лесных областях, и земли еще много (напр., в Сибири), вы увидите, что крестьяне рубят и крупные деревья в лесу в таком количестве, какое им нужно, и обрабатывают столько земли, сколько для них необходимо, не думая еще об ограничении прав на лес или о дележе земли. Но как только леса или земли становится мало, право каждого на лес бывает ограничено, а земля делится по потребностям каждой семьи.

Одним словом, пусть каждый берет сколько угодно всего, что имеется в изобилии, и получает ограниченное количество всего того, что приходится считать и делить! На 350 миллионов людей, населяющих Европу, двести миллионов и по сию пору следуют этим двум вполне естественным приемам.

Заметим еще одно. Та же самая система господствует и в больших городах, по крайней мере по отношению к одному продукту, который находится там в изобилии: к проведенной в дома воде. Пока воды в водопроводах достаточно для всех домов и нечего бояться недостатка, никакой компании не приходит в голову издавать законы насчет пользования водою в каждой семье. Берите сколько вам угодно! Если же является опасение, что воды в Париже не хватит, как это бывает во время сильной жары, компании очень хорошо знают, что достаточно выпустить предостережение в нескольких строках в газетах, чтобы парижане тотчас же, без всякого закона, сократили свое потребление воды и не тратили ее попусту.

Но что сделали бы, если бы воды действительно не хватило? Тогда прибегли бы к распределению ее в ограниченных количествах. Это – такая естественная, такая понятная мера, что во время двух осад Парижа в 1871-м году два раза требовали ее применения ко всем жизненным припасам.- – <Все по порциям>, – требовал тогда рабочий Париж. Стоит ли входить в подробности, описывать, каким образом эта мера могла бы действовать, доказывать, что она – справедлива, несравненно справедливее всего, что существует теперь? Эти подробности и эти описания все равно не убедят тех буржуа – и, к несчастью, не только буржуа, но и обуржуазившихся рабочих, – которые смотрят на народ, как на стадо дикарей, готовых тотчас же перегрызться, как только правительство перестанет охранять их своим бдительным оком. Но всякий, кто хоть когда-нибудь видел, как народ решает свои собственные дела, особенно когда над ним не тяготит палка исправника и податного инспектора, ни минуты не усомнится в том, что раз только народу будет предоставлено распределение продуктов, он будет руководиться в этом деле самым простым чувством справедливости.

Попробуйте сказать в каком-нибудь народном собрании, что жареных рябчиков нужно предоставлять избалованным бездельникам из аристократии, а черный хлеб употребить на прокормление больных в больницах, и вы увидите, что вас освищут. Но скажите в том же собрании, проповедуйте на всех перекрестках, что лучшая пища должна быть предоставлена слабым и прежде всего больным; скажите, что, если бы во всем городе было всего десять рябчиков и один ящик малаги, их следовало бы отнести выздоравливающим больным, скажите это только.

Скажите, что за больными следуют дети. Им пусть пойдет коровье и козье молоко, если его не достает для всех. Пусть ребенок и старик получат последний кусок мяса, а взрослый, здоровый человек удовольствуется сухим хлебом, если уж дело дойдет до такой крайности. Скажите, одним словом, что если каких-нибудь припасов не имеется в достаточном количестве и их приходится распределять, то последние оставшиеся доли должны быть отданы тем, кто в них более всего нуждается; скажите это,- и вы увидите, что с вами все согласятся.

То, чего не понимают сытые господа, отлично понимает и всегда понимал народ; но и сами пресыщенные, если они завтра окажутся на улице и придут в соприкосновение с массой, поймут это так же хорошо.

Теоретики, для которых солдатская казарма и солдатский котелок составляют последнее слово науки, потребуют, вероятно, немедленного введения национальной кухни и общей чечевичной похлебки, ссылаясь на то, сколько топлива и провизии можно выгадать в огромной казарменной кухне, откуда каждый будет получать свою порцию похлебки и хлеба.

Мы, со своей стороны, и не отрицаем этих преимуществ. Мы знаем, как много топлива и труда сберегло человечество, отказавшись сначала от ручной мельницы, а затем и от печи, где каждый пек свой хлеб. Мы понимаем, что было бы экономнее сварить сразу щи на сто семейств, чем разводить для этого сто отдельных огней. Мы знаем точно так же, что хотя есть множество различных способов приготовления картофеля, картофель все-таки будет нисколько не хуже, если его сварить предварительно в одном котле на сто семей.

Мы понимаем, наконец, что разнообразие кухни состоит, главным образом, в личном характере приготовления всякого блюда каждой хозяйкой и что, если вся масса картофеля будет сварена вместе, это нисколько не помешает хозяйкам приготовить его затем каждой по своему вкусу. Точно так же из одного бульона можно приготовить сто различных супов, на сто различных вкусов.

Мы знаем все это и тем не менее утверждаем, что никто не имеет права заставить хозяйку получать свой картофель вареным, если она предпочитает сварить его в своем котелке, на своем огне; и что лучше сжечь лишних дров, чем заводить казарму, которая противна всякому свободно мыслящему человеку. Главное же, мы хотим, чтобы каждый мог съесть свой обед где и как хочет – в своей семье, с приятелями или же в общей столовой, если ему это лучше нравится.

Наместо ресторанов, в которых теперь отравляют посетителей всякой дрянью, несомненно, возникнут большие кухни. В Париже хозяйки уже и теперь привыкли покупать бульон у мясника и затем приготовлять из него какой хотят суп; точно так же в Лондоне хозяйка знает, что она может дать зажарить кусок мяса или свой пирог с яблоками или ревенем в булочной, заплатив за это несколько копеек, и сберечь таким образом и время, и уголь. А когда общие кухни, которые будут в будущем соответствовать существовавшим в былое время <общественным печам>‘, перестанут быть местом обмана, подделки и отравления посетителей, то выработается и привычка брать из этих кухонь готовыми все существенные части обеда, а затем уже только приготовлять их окончательно по своему вкусу.

Но сделать из этого закон, вменить каждому в обязанность получать пищу в готовом виде значило бы навязать человеку девятнадцатого века порядки, столь же противные ему, как и порядки казарм и монастырей. Такие мысли родятся только в умах людей, в корне испорченных правом командования над другими или духом религиозного подчинения.

Но кто же будет иметь право пользоваться принадлежащими общине продуктами? Все или только часть граждан? Этот вопрос возникнет, конечно, на первых же порах. – Пусть только каждый город ответит на это по-своему, и, если народ, масса, сам решит этот вопрос, мы убеждены, что его ответы будут внушены чувством справедливости. Пока различные отрасли труда не организованы, пока еще продолжается период волнений и нельзя отличать ленивого бездельника от человека, не работающего поневоле, – все имеющиеся в наличности продукты должны принадлежать всем без исключения. Те, кто сопротивлялся победе народа с оружием в руках или устраивал против него тайные заговоры, сами поспешат исчезнуть с восставшей территории.

‘ Four banale. Во Франции до сих пор в деревнях, где сохранились общинные порядки, встречается общественная печь, где хозяева по очереди пекут хлеб, другая общественная печь для стирки, общинный пресс для выдавливания вина из винограда и т. д.

Но мы думаем, что народ – всегда враг мести и всегда великодушный – будет делиться хлебом со всеми теми, кто будет находиться в его среде – будут ли то экспроприаторы или экспроприированные. Революция от этого ничего не потеряет; а когда работа вновь начнется, недавние враги встретятся в одних и тех же мастерских. Обществу, где труд будет свободен, нечего будет бояться тунеядцев.

<Но таким образом все припасы истощатся в течение месяца>, – слышатся уже нам возражения наших критиков.

<И отлично!> – ответим мы. Это только послужит доказательством, что пролетарий в первый раз в жизни ел досыта. Что же касается способов пополнить израсходованные припасы, то именно этим вопросом мы и займемся теперь.

V

Каким образом, в самом деле, может обеспечить свое продовольствие город, в котором социальная революция находится в полном разгаре?

Мы постараемся ответить на этот вопрос, хотя очевидно, что средства, к которым нужно будет прибегнуть, будут зависеть от характера, который примет революция в соседних местностях и соседних странах. Если бы вся страна, или, еще лучше, вся Европа, могла произвести социальную революцию одновременно и сразу перейти к коммунизму, то вопрос решился бы таким-то образом.

Если же попытка установления коммунистического строя будет сделана из всей Европы лишь несколькими городами, тогда придется избрать иные пути. Средства будут зависеть от обстоятельств.

Поэтому, прежде чем идти дальше, бросим общий взгляд на Европу и посмотрим – вовсе не имея в виду пророчествовать,- каков может быть, по крайней мере в существенных чертах, ход революции.

Было бы, конечно, очень желательно, чтобы вся Европа восстала одновременно, чтобы повсюду произошла экспроприация, чтобы повсюду революционеры руководились принципами коммунизма.

Такое общее восстание значительно облегчило бы задачу, стоящую перед нашим веком.

Но, по всей вероятности, этого не будет. Что революция охватит всю Европу – в этом мы не сомневаемся. Если какая-нибудь из четырех главных континентальных столиц – Париж, Вена, Брюссель или Берлин – восстанет и свергнет свое правительство, то можно почти наверное сказать, что через несколько недель то же самое сделают и три остальные. Очень вероятно также, что революция не заставит себя долго ждать и в Италии, и в Испании, и даже в Лондоне и Петербурге. Но будет ли она иметь повсюду один и тот же характер – в этом можно сильно сомневаться.

Более чем вероятно, что повсюду будут происходить экспроприации, в больших или меньших размерах, и что то, что совершится в этом направлении в любой из больших европейских стран, окажет влияние на все остальные. Но начало революции будет очень различно в различных местностях, точно так же как и ее дальнейшее развитие не пойдет одинаково в различных странах. В 1789-1793 годах потребовалось четыре года для того, чтобы французские крестьяне могли окончательно избавиться от выкупа феодальных прав, а буржуазия – свергнуть королевскую власть.

Будем помнить это и будем готовы к тому, что социальная революция потребует для своего развития некоторого времени, что она будет развиваться не везде с одинаковой скоростью.

Что же касается того, примет ли она с самого же начала во всех европейских странах действительно социалистический характер, то в этом тоже можно сомневаться. Вспомним, что Германия находится в самом разгаре периода единой империи и что ее самые передовые партии мечтают еще об якобинской республике 1848 года и об <организации труда> Луи Блана, тогда как во Франции народ требует по крайней мере свободных, если не коммунистических коммун.

Что Германия пойдет в будущей революции дальше, чем пошла Франция в 1848 году, это тоже очень вероятно. Когда в восемнадцатом веке Франция сделала свою буржуазную революцию, она пошла дальше, чем Англия в семнадцатом веке, потому что вместе с королевской властью она уничтожила и власть поземельной аристократии, которая в Англии и теперь еще пользуется громаднейшею силою.

Но если даже Германия пойдет несколько дальше, чем пошла Франция в 1848 году, и осуществит больше, чем тогда удалось осуществить во Франции, то в начале революции руководящие идеи все-таки будут идеями 1848 года, точно так же как идеи, которые будут руководить русской революцией, будут идеями 1789-го года, видоизмененными до известной степени умственными течениями нашего века.

Не приписывая, впрочем, этим догадкам большего значения, чем они заслуживают, мы можем тем не менее сделать из них следующий вывод: революция примет в различных европейских странах различный характер, и уровень, которого она достигнет по отношению к социализации продуктов, не будет везде одинаковым.

Следует ли из этого, что страны более передовые должны приспособляться в своем движении к странам более отсталым, как думают некоторые? Нужно ли ждать, пока идея коммунистической революции созреет у всех народов? – Конечно, нет! Если бы мы даже этого хотели, это было бы невозможно: история не ждет запоздавших.

С другой стороны, мы не думаем, чтобы даже в одной и той же стране революция произошла с такой стройностью, о какой мечтают некоторые немецкие и русские социалисты. Очень вероятно, что если один или два из больших городов Франции – Париж, Лион, Марсель, Лиль, Сент-Этьен или Бордо – провозгласят коммуну, то другие тотчас же последуют их примеру, и то же самое произойдет еще в нескольких менее крупных городах. Некоторые каменноугольные и промышленные центры точно так же, вероятно, не замедлят отпустить своих хозяев и организоваться в свободные группы.

Но по деревням многие местности еще не дошли до этой ступени развития; рядом с восставшими общинами будут и такие, которые останутся в выжидательном положении и будут продолжать жить при индивидуалистических порядках. Но когда крестьяне увидят, что ни судебный пристав, ни сборщик податей не будут относиться к революционерам враждебно (как это было при Республике в 1848 году), они не поднимутся против революции, а, напротив того, извлекут все что смогут из нового положения и начнут сводить свои счеты с местными эксплоататорами. Со свойственным всем крестьянским восстаниям практическим смыслом (вспомним только, с каким усердием крестьяне в 1792-м году обрабатывали земли, отнятые ими у помещиков, заграбивших мирские земли) они примутся за обработку земли, своей и отнятой у местных богачей, монастырей и т. д., которая станет им тем более дорога, что над ней не будет тяготеть никаких налогов и закладных процентов.

Что касается внешних сношений с другими странами, то повсюду в Европе и Америке будет царить революция в различных видах: в одном месте унитарная, в другом федералистическая и повсюду более или менее социалистическая. Единообразия, конечно, не будет и быть не может.

VI

Но вернемся к нашему восставшему городу и посмотрим, при каких условиях придется ему заботиться о своем продовольствии.

Прежде всего является вопрос, где взять нужные припасы, если вся нация еще не пришла к коммунистическому строю?

Возьмем какой-нибудь большой французский город, хотя бы столицу Франции. Париж потребляет ежегодно миллионы пудов хлеба, 850 000 быков и коров, 200 000 телят, 300 000 свиней и больше 2 000 000 баранов, не считая другой живности. Кроме того, ему требуется еще около полумиллиона пудов масла и до двухсот миллионов яиц и все остальное в соответственных количествах.

Мука и хлеб привозятся из Франции, из Соединенных Штатов, из Египта, из Индии; скот – из Германии, Италии, Испании, даже из Румынии и из России. Что же касается до бакалейных товаров, то нет страны в мире, которая не присылала бы в Париж свою дань.

Посмотрим, прежде всего, каким образом можно будет устроить доставку в Париж или во всякий другой большой город тех припасов, которые выращиваются в французских деревнях и которые крестьяне с величайшей охотой пустят в обращение.

Для государственников этот вопрос не представляет никаких затруднений. Они прежде всего ввели бы сильно централизованное правительство, вооруженное всеми принудительными средствами: полицией, армией, гильотиной. Это правительство распорядилось бы составить список всего, что производится во Франции, разделило бы всю страну на известное число продовольственных округов и повелело бы, чтобы такой-то продукт, в таком-то количестве был привезен в определенный день в определенное место, на определенную станцию, был принят таким-то чиновником, сложен в такой-то склад и т.д.

Мы же вполне убеждены в том, что такое решение вопроса не только нежелательно, но и совершенно неосуществимо, что оно не более как чистая фантазия, утопия. Можно мечтать о таком порядке вещей, сидя у себя дома, с пером в руках, но на практике он окажется физически невозможным, так как он совершенно забывает живущий в человеке дух независимости. Последствием такого якобы порядка был бы всеобщий бунт: не только одна Вандея, но целых три или четыре – война деревень против городов, восстание всей Франции против того города, который осмелился бы навязать ей подобные приказы ‘.

Довольно с нас якобинских утопий! Посмотрим, нельзя ли устроиться как-нибудь иначе.

В 1793-м году деревня морила голодом большие города и убила этим революцию. А между тем известно, что урожай хлебов во Франции в 1792-93 годах не был меньше обыкновенного, и есть основания думать (Мишле), что он был даже больше. Но, завладев значительною частью помещичьих земель и собрав с них урожай, деревенская буржуазия не хотела продавать свой хлеб за ассигнации, которые Революция пустила в обращение, а держала его у себя в ожидании повышения цен или появления золотой монеты. И никакие самые строгие меры, принимавшиеся Конвентом с целью заставить продавать хлеб, никакие казни не могли ничего поделать с этой стачкой крестьян против городов. Между тем комиссары Конвента, как известно, не церемонясь гильотинировали спекуляторов, а народ вешал их на фонарных столбах; и все-таки хлеб оставался в деревнях, тогда как городское население голодало.

Но что предлагали в то время крестьянскому населению в вознаграждение за его тяжелый труд?

Ассигнации! Клочки бумаги, цена на которые падала с каждым днем, на которых стояла цифра в пятьсот ливров, когда они в действительности не стоили и десяти. За билет в 1000 ливров (франков) нельзя было купить даже пару башмаков, и очень понятно, что крестьянин не хотел отдавать труд целого года за кусок бумаги, который не дал бы ему даже возможности купить новую рубаху.

‘ Якобинские историки рассказывают, что вандейское восстание было всецело делом попов и королевцев. Но правда насчет этого далеко еще не выяснена. Несомненно, что вандейские крестьяне поднялись, главным образом, против военных наборов, против закона, в силу которого общинные, мирские земли, имевшиеся в каждой деревне, должны были быть поделены поголовно между одними <гражданами>, лишая земли присельщиков, – вообще против города, глупо распоряжавшегося деревней.

И до тех пор, пока крестьянину будут предлагать не имеющие ценности клочки бумаги – будут ли это ассигнации, или <трудовые чеки> *,- будет повторяться то же самое. Припасы будут оставаться в деревнях, и город их не получит, сколько бы ни гильотинировали и ни топили крестьян Крестьянину нужно предлагать не бумаги, а такие предметы, в которых он непосредственно нуждается: веялку и косилку, в которых он теперь отказывает себе скрепя сердце; одежду, которая защитила бы его от непогоды; лампу и керосин, чтобы заменить его лучину; заступ, косу, плуг – одним словом, все то, чего он лишен теперь, не потому чтобы он не чувствовал потребности в этом, а потому что в его жизни, полной лишений и тяжелого труда, множество предметов недоступны для него по своей цене **.

Пусть город примется тотчас же за производство того, что необходимо крестьянину, вместо того чтобы выделывать разные безделушки для украшения дамских туалетов. Пусть парижские швейные машины шьют, вместо приданых для кукол, рабочие и праздничные одежды для крестьянина; пусть заводы займутся выделкой земледельческих машин, заступов и грабель, вместо того чтобы ждать, пока англичане пришлют эти вещи в обмен на французское вино!

Пусть город пошлет в деревню не комиссара, опоясанного красным или разноцветным шарфом, с приказом везти припасы в такое-то место, а пусть пошлет туда друзей, братьев, которые скажут крестьянам: <Привозите нам свои продукты и берите из наших складов все что хотите>. Тогда жизненные припасы будут стекаться в город со всех сторон. Крестьянин оставит себе то, что ему нужно для собственного существования, а остальное отошлет городским рабочим, в которых он – в первый раз во всей истории-увидит не эксплоататоров, а братьев.

Нам скажут, может быть, что это требует полного переустройства общества. Для некоторых отраслей несомненно так. Но есть множество таких отраслей, которые смогут очень быстро приспособиться к тому, чтобы доставлять крестьянину одежду, часы, мебель, утварь и простые машины, за которые теперь город заставляет так дорого платить. Ткачи, портные, сапожники, жестянники, столяры и многие другие могут без всякого затруднения оставить производство предметов забавы и роскоши ради труда полезного. Нужно только, чтобы люди прониклись мыслью о необходимости такого преобразования, чтобы они смотрели на него как на дело справедливое и прогрессивное и перестали предаваться любимым мечтаниям теоретиков о том, что <революция должна ограничиться завладением прибавочною стоимостью, оставив в прежнем виде производство и торговлю>.

Именно в этом заключается, по нашему мнению, весь вопрос-в том, чтобы предложить крестьянину в обмен на его продукты не клочки бумаги – что бы ни было на них написано, – а самые предметы, потребления, в которых он нуждается. Если это будет сделано, жизненные припасы будут отовсюду стекаться в города. Если этого не будет – мы будем иметь в городах голод со всеми его последствиями: реакцией и подавлением революционного движения.

VII

Мы уже видели, что все большие города получают хлеб, муку, мясо не только из провинции, но и из-за границы. В Париж из-за границы присылаются бакалейные товары, пряности, рыба, различные продукты, составляющие предмет роскоши, и значительное количество хлеба и мяса.

Но во время революции на заграничный ввоз нельзя будет рассчитывать или, по крайней мере, придется полагаться как можно меньше. Если теперь русский хлеб, итальянский или индийский рис, а также испанские и венгерские вина наполняют западноевропейские рынки, то это происходит не оттого, что в странах, вывозящих их, этих продуктов слишком много или что они растут там сами без труда, как сорная трава в поле. В России, например, крестьянин работает по шестнадцати часов в сутки и голодает от трех до шести месяцев в году, чтобы продать свой хлеб на вывоз и заплатить подати помещику и государству. Как только хлеб собран, полиция уже является в русские села и продает у крестьянина последнюю корову, последнюю лошадь в уплату недоимок и выкупных платежей – если только крестьянин сам уже не продал своего урожая скупщику на вывоз за границу.

Таким образом крестьянин оставляет себе хлеба на девять, на шесть месяцев, а остальное продает, чтобы его корову не продали чиновники за три рубля. А затем, чтобы прожить до нового урожая – в течение трех месяцев в хороший год и полгода в плохой год, – он примешивает лебеду в свой хлеб, в то время как в Лондоне лакомятся бисквитами из его муки. Теперь хорошо известно из самих казенных статистик, что если бы из Европейской России не вывозили ни одного пуда ржи и пшеницы, то их было бы ровно столько, сколько нужно на прокормление населения.*

Но как только произойдет революция в России, русский крестьянин оставит свой хлеб для себя и для своих детей. Итальянские и венгерские крестьяне сделают то же самое, и будем надеяться, что этому примеру последуют и индусы. Даже в Америке производство пшеницы сократится, если только и там начнется рабочее движение. Следовательно, на привоз хлебов и кукурузы из-за границы плохой будет расчет.

Вся наша буржуазная цивилизация основана на эксплоатации низших рас и стран с отсталою промышленностью, и первым благодеянием революции будет то, что она позволит освободиться этим так называемым низшим расам от их якобы цивилизованных благодетелей. Но это освобождение будет иметь последствием значительное уменьшение притока жизненных припасов в большие западноевропейские города.

* * *

Относительно внутренних дел предсказать что-нибудь оказывается труднее.

С одной стороны, крестьянин, несомненно воспользуется революцией, чтобы распрямить свою спину, согнутую над землею. Вместо того чтобы работать по четырнадцати и шестнадцати часов, как теперь, он совершенно справедливо захочет отдыхать половину этого времени, что может повести к уменьшению производства главных жизненных продуктов – хлеба и мяса.

Но, с другой стороны, производство, наоборот, усилится оттого, что крестьянину не придется больше работать на тунеядцев. Будут расчищены новые земли, будут пущены в ход новые, более совершенные машины. <Никогда еще земля не была так хорошо вспахана, как в 1792 году, когда крестьянин получил всю землю, которой так давно желал>,- говорит Мишле в своей истории Великой Революции.

Через очень короткий промежуток времени, когда усовершенствованные машины и химическое и всякое другое удобрение станут доступны общинам, каждый крестьянин сможет вести усовершенствованную, усиленную, интенсивную культуру. Но вначале, есть основание думать, что как во Франции, так и в других странах произойдет уменьшение количества земледельческих продуктов. Благоразумнее поэтому предполагать, что привоз продуктов как из местностей внутри страны, так и из-за границы в общем уменьшится.

Как же пополнить этот недостаток?

Очень просто: заменить недостающее собственными силами! Нечего искать в тумане разрешения вопроса, когда оно так просто.

Большие города должны заняться обработкой земли, подобно деревням. Нужно вернуться к тому, что называется в биологии <интеграцией функций>, т. е. объединением разных работ. После того, как установлено разделение труда, приходится <интегрировать>, т. е. соединять; таков ход вещей во всей природе.

Впрочем, помимо всякой философии, самое течение событий несомненно приведет к этому. Если только Париж узнает, что через несколько месяцев он должен остаться без хлеба, он займется обработкой земли.

Но откуда взять землю? – В земле недостатка не будет. Большие города, а Париж в особенности, окружены парками богатых собственников, миллионами десятин, которые только и ждут того, чтобы разумный труд земледельца превратил их в плодородные поля, гораздо более плодородные, чем южнорусские степи, покрытые черноземом, но выжженные солнцем.

Рабочие руки? – Но чем же будут заниматься два миллиона парижан, когда им не нужно будет больше наряжать и занимать русских князей, румынских бояр и жен берлинских финансистов?

Благодаря созданным нашим веком машинам, благодаря уму и техническим знаниям рабочих, опытных в пользовании усовершенствованными орудиями, имея к своим услугам изобретателей, химиков, ботаников, профессоров в Jardin des Plantes * и огородников из Gennevilliers’ и пользуясь всеми средствами для увеличения числа существующих машин и испробования новых. Наконец, благодаря организаторскому духу, энергии и предприимчивости парижского населения, земледельческий труд парижской анархической коммуны будет совершенно иной, чем работа современных крестьян где-нибудь в Арденнах.

Пар, электричество, солнечная теплота и сила ветра очень скоро будут пущены в дело. Паровые плуги, машины для очистки земли от камней быстро выполнят свою подготовительную работу, и земля, размягченная и удобренная, будет только ждать разумного труда человека, особенно женщины, чтобы покрыться тщательно выращенными растениями, которых будут снимать по три и по четыре жатвы в год.

Учась садоводству под руководством опытных специалистов, имея возможность пробовать на специально отведенных местах всевозможные способы обработки, соперничая между собою для достижения наилучших результатов и при этом черпая в физическом труде – не в непосильном и чрезмерном труде-те силы, которых так часто не хватает жителям больших городов, мужчины, женщины и дети с радостью займутся полевыми работами, которые перестанут быть каторжным трудом и превратятся в удовольствие, в праздник, в обновление человеческого существа.

<Бесплодных земель нет! Чего стоит человек, того стоит земля!> – таково последнее слово современного земледелия. Земля дает все, чего от нее потребуют, нужно только требовать умеючи.

На практике даже такой небольшой территории, как два округа – Сены и Сены с Уазой, – было бы достаточно для того, чтобы пополнить недостачи, вызванные революцией, даже в таком большом городе, как Париж.

Коммунистическая община, если она решительно станет на путь экспроприации, несомненно приведет нас к этому соединению земледелия с промышленностью, к тому, что человек будет заниматься и тем и другим одновременно или в различные месяцы года.

Пусть только революция вступит на этот путь: с голоду она наверное не погибнет! Опасность лежит вовсе не в этом; она лежит в умственной трусости, в предрассудках, в полумерах.

Опасность там, где ее видел Дантон, когда говорил Франции: <Смелости, смелости, больше смелости!>- особенно смелости ума, аа которой не замедлит последовать и смелость воли.

1 Gennevilliers – громадные поля около Парижа, орошаемые сточными водами, где тысячи огородников разводят всевозможные овощи, ранние и поздние, сбываемые в Париже и вывозимые даже в Англию.
ЖИЛИЩА *

I

Всякий, кто внимательно присматривался к настроению умов у рабочих, несомненно заметил, что есть один важный вопрос, по которому во Франции мало-помалу устанавливается общее соглашение. Это – вопрос о жилых домах. В больших французских городах (и даже во многих маленьких) рабочие приходят понемногу к убеждению, что жилые дома в действительности нисколько не составляют собственности тех, кого государство признает их собственниками, а на деле должны бы принадлежать всем жителям города. Такой поворот в умах несомненно совершается, так что уверить народ в справедливости права собственности на жилые дома теперь уже трудно.

Не собственник строил дом; его строили, украшали и отделывали сотни рабочих, которых голод толкал на работу, а необходимость существовать заставляла довольствоваться жалким заработком.

Деньги, затраченные этим якобы собственником, точно так же не были продуктом его труда. Он накопил их так, как накопляется всякое богатство, т. е. уплачивая рабочим всего две трети или даже половину того, что ими сработано.

Наконец – и здесь нелепость права собственника всего очевиднее, – ценность дома зависит от дохода, который получит с него хозяин дома; доход же зависит от того, что данный дом выстроен в городе с мощеными улицами, освещенном газом, имеющим правильные сообщения с другими городами; что в этом городе находятся различные промышленные заведения и существуют учреждения, служащие науке и искусству; что в нем есть мосты, набережные, конки, которые доставляют жителям множество удобств, совершенно неизвестных в деревне, есть театры, музеи, гулянья, которые служат источником удовольствия; одним словом, доход дома зависит от того, что двадцать или тридцать поколений работали над тем, чтобы сделать этот город обитаемым, здоровым и красивым центром промышленной и умственной жизни.

В некоторых кварталах Парижа каждый дом стоит миллион или более рублей не потому, чтобы в его стенах заключалось на миллион работы, а потому, что он находится именно в Париже, что в течение целых веков поколения рабочих, артистов, мыслителей, ученых и литераторов содействовали тому, чтобы сделать Париж тем, что он представляет теперь, т. е. промышленным, торговым, политическим, артистическим и научным центром; потому, что у этого города есть прошлое, что его улицы известны, благодаря литературе, как в провинции, так и за границей, что он – продукт труда восемнадцати веков, пятидесяти поколений всей французской нации. То же самое справедливо относительно всякой другой столицы.

Кто же имеет право в таком случае присвоить себе хотя бы малейший клочок этой земли или самую ничтожную из этих построек, не совершая тем самым вопиющей несправедливости? Кто имеет право продавать кому бы то ни было хотя бы малейшую долю этого общего наследия?

Как мы уже говорили, среди рабочих в этом отношении устанавливается мало-помалу соглашение, и идея дарового жилища обнаружилась уже во время первой осады Парижа (немцами в 1871-м году), когда население требовало, чтобы с него были прямо сложены все долги хозяевам квартир. Та же мысль проявилась и во время Коммуны 1871 года, когда рабочие ждали от Совета Коммуны решительных мер с целью упразднения квартирной платы. И когда снова вспыхнет революция, та же самая мысль будет первой заботой бедняка.

В революционное ли, в мирное ли время – рабочему всегда нужен кров, нужно жилище. Но как бы плохо и как бы нездорово это жилище ни было, всегда есть хозяин, который может его оттуда выгнать.

Правда, во время революции в распоряжении хозяина не будет судебного пристава, не будет полицейских, которые выбросят ваш скарб на улицу. Но кто знает, не захочет ли завтра новое правительство – каким бы революционным оно себя ни заявляло – вновь восстановить эту силу и вновь отдать ее в распоряжение домохозяина? Правда, Коммуна объявила уничтожение всех долгов за квартиры по 1-ое апреля, но только по 1-ое апреля!’ А затем опять -таки пришлось бы платить, несмотря на то, что в Париже все было перевернуто вверх дном, что промышленность приостановилась и у революционера не было ничего, кроме тридцати су (пятидесяти копеек) в день, выплачиваемых ему Коммуной!

А между тем нужно, чтобы рабочий знал, что если он не платит за квартиру, то не только из попущения. Нужно, чтобы он знал, что даровое жилище признано за ним как право, что оно установлено общим согласием как право, открыто провозглашенное народом.

Неужели же мы будем ожидать, чтобы эта мера, всецело отвечающая чувству справедливости всякого честного человека, была принята теми социалистами, которые войдут вместе с буржуа в новое временное правительство? Долго прождали бы мы таким образом – до самого возврата реакции!

Вот почему искренние революционеры, которые откажутся от всяких официальных шарфов и фуражек с галунами, от всяких знаков власти и подчинения и останутся среди народа как часть его, будут вместе с народом работать для того, чтобы экспроприация домов стала совершившимся фактом. Они постараются создать движение в этом направлении и применить эту меру на практике; т. е., когда эти мысли созреют, народ произведет экспроприацию домов наперекор всем теориям вознаграждения собственников и тому подобной чепухе, которою всякие охотники до теорий постараются затормозить дело.

В тот день, когда экспроприация домов совершится, рабочий поймет, что действительно настали новые времена, что ему уже не придется склонять голову перед богатыми и сильными, что равенство открыто провозглашено, что Революция совершается на деле, а не остается простою переменою государственных театральных декораций, как это не раз бывало раньше.

II

Если только мысль о необходимости отобрать дома созреет в народе, ее осуществление на практике вовсе не встретит тех непреодолимых препятствий, которыми нас обыкновенно пугают.

* Декрет от 30-го марта; в силу этого закона прощались платежи, следовавшие с квартирантов в октябре 1870-го года, а также с 1-го января и 1-го апреля 1871-го года.

Правда, люди, которые нарядятся в мундиры и займут вакантные места в министерствах и в Городской думе, постараются увеличить число таких препятствий. Они начнут толковать о вознаграждении собственников, о необходимости точнейших статистических сведений и начнут составлять длиннейшие доклады – такие длинные, что дело могло бы протянуться до того времени, пока подавленный нуждою и безработицею народ, не видя ничего впереди и потеряв всякую веру в революцию, не предоставит полной свободы действий реакционерам.

Об этот подводный камень действительно может разбиться вся живая сила. Но если народ не поддастся на этого рода увещания, если он поймет, что новый строй жизни требует новых средств, и возьмет дело в свои руки,- тогда экспроприация сможет осуществиться без особых затруднений.

<Но как именно? Каким образом можно ее осуществить?> – спросят у нас. – Мы сейчас поговорим об этом, но с одной предварительной оговоркой. Мы не хотим рисовать планов экспроприации в их мельчайших подробностях; мы знаем заранее, что жизнь опередит все, что могут предложить в настоящее время личности или группы. Она, как мы уже говорили, сделает дело лучше и проще, чем все наши заранее написанные программы.

Поэтому, когда мы намечаем способ, которым можно было бы осуществить экспроприацию без государственного вмешательства, мы хотим только ответить тем, кто заранее объявляет это невозможным. Но мы предупреждаем, что ни в каком случае не имеем в виду проповедовать тот или другой способ организации дела как наилучший. Все, чего мы хотим, – это показать, что экспроприация может быть делом народной инициативы и не может быть ничем другим.

По всей вероятности, с самых первых шагов народной экспроприации создадутся в каждом квартале, в каждой улице, в каждой группе домов группы добровольцев, которые предложат свои услуги для собирания нужных справок о числе свободных квартир, о таких квартирах, в которых теснятся большие семьи, о квартирах нездоровых и квартирах слишком просторных для живущих в них, а следовательно, могущих быть занятыми теми, кто теснится в лачугах. В несколько дней эти добровольцы составят для данной улицы или данного квартала полные списки этих квартир, здоровых и нездоровых, тесных и просторных, жилищ, которые служат источниками заразы, и жилищ роскошных.

Они сообщат друг другу эти списки, и через короткий промежуток времени составятся таким образом полные статистические таблицы. Ложные статистические сведения можно сочинять, сидя в канцелярии, но статистика правдивая и полная может быть только делом каждой отдельной личности; и в этом нужно, следовательно, опять-таки идти от простого к сложному.

Ничего ниоткуда не ожидая, эти граждане отправятся, вероятно, к товарищам, живущим по трущобам, и скажут им: <Ну, на этот раз, товарищи,- настоящая революция. Приходите сегодня вечером в такое-то место. Там будет весь квартал: будут делить квартиры. Если вы не хотите оставаться в своей лачуге, вы выберете себе одну из квартир в четыре или пять комнат, которые окажутся свободными. А когда вы переедете, это будет дело конченое, и тот, кто вздумает вас оттуда выгонять, будет иметь дело с вооруженным народом!>

<Но в таком случае каждый захочет иметь квартиру в двадцать комнат!> – скажут нам.

Вовсе нет! Хотя бы уже по той простой причине, что малой семье большая квартира не с руки. Чистить и топить двадцать комнат можно только, когда есть куча рабов. Но – помимо того – народ никогда не требовал невозможного. Напротив, всякий раз, когда мы видим, что делается попытка восстановить справедливость между людьми, нам приходится удивляться здравому смыслу а чувству справедливости народной массы. Слышали ли мы когда-нибудь во время революции неисполнимые требования народа? Случалось ли когда-нибудь, чтобы в Париже во время выдержанных им осад люди дрались из-за своей порции хлеба или дров? Наоборот, они ждали своей очереди с терпением, которому не могли надивиться корреспонденты иностранных газет; а между тем все знали, что тот, кто придет последним, не получит в этот день ни хлеба, ни топлива.

Конечно, в отдельных личностях в нашем обществе живет предостаточное количество себялюбивых наклонностей, и мы это отлично знаем. Но мы знаем точно так же и то, что поручить квартирный вопрос какой-нибудь канцелярии было бы лучшим средством пробудить и усилить эту жадность.

Тогда, действительно, все дурные страсти получили бы полный простор, все стали бы бороться за то, кому выпадет в канцелярии наибольшая доля влияния. Малейшее неравенство вызвало бы крики негодования, малейшее преимущество, отданное одному перед другим, заставило бы – и не без основания – кричать о взятках.

Но если сам народ возьмется, сгруппировавшись по улицам, по кварталам, по округам, за переселение обитателей трущоб в слишком просторные квартиры богатых людей, мелкие неудобства или незначительные неравенства будут приниматься очень легко. К хорошим инстинктам масс обращались очень редко. Это случалось, впрочем, иногда во время революций – когда нужно было спасать тонущий корабль, – и никогда еще этот призыв не оставался тщетным: рабочий всегда отзывался на него с самоотвержением.

То же произойдет и в будущей революции.

Несмотря на все это, будут, однако, по всей вероятности, и некоторые проявления несправедливости, и избежать их невозможно. В нашем обществе есть такие люди, которых никакое великое событие не может вывести из эгоистической колеи. Но вопрос не в том, будут ли случаи несправедливости или нет: вопрос в том – как уменьшить по возможности их число?

И вот на этот вопрос вся история, весь опыт человечества точно так же, как и вся психология обществ, отвечают, что наилучшее средство – это поручить дело самим заинтересованным лицам. Только они могут принять во внимание и устроить тысячи различных подробностей, неизбежно ускользающих от какой бы то ни было бюрократической регламентации. Все мы знаем, как сельские общины делят землю между тяглами. Несправедливости бывают, но что было бы, если бы этот дележ предоставлен был чиновникам? – Он просто стал бы невозможен.

III

К тому же речь идет вовсе не о том, чтобы квартиры были распределены совершенно поровну. Но те мелкие Неудобства, которые еще придется терпеть некоторым семьям, будут легко устранимы в обществе, где происходит экспроприация.

Раз только каменщики, каменотесы и другие рабочие строительного дела будут знать, что их существование обеспечено, они с удовольствием согласятся приняться за привычную для них работу.

Они переделают большие квартиры, для которых требовалась целая армия прислуги, и в несколько месяцев воздвигнут дома гораздо более здоровые, чем те, которые существуют теперь. Тем же, которые устроятся не вполне удобно, анархическая община сможет сказать: <Потерпите, товарищи! Здоровые, удобные, красивые дворцы, превосходящие все, что строили когда-нибудь капиталисты, будут скоро воздвигнуты на земле нашего свободного города. Они будут в распоряжении тех, кто в них наиболее нуждается. Анархическая община строит не с целью получать доходы; здания, которые она воздвигает для своих граждан, составляют продукт коллективного духа, они послужат образцом всему человечеству, и они будут принадлежать вам!>

Если восставший народ экспроприирует дома и провозгласит принцип дарового жилища, общую собственность на жилые помещения и право каждой семьи на здоровую квартиру, это будет значить, что революция приняла с самого начала коммунистический характер и вступила на такой путь, с которого ее свести будет нелегко. Частной собственности будет нанесен навсегда смертельный удар.

Экспроприация домов заключает, таким образом, в зародыше всю социальную революцию. От того, как она произойдет, будет зависеть дальнейший характер событий. Или мы откроем широкий путь анархическому коммунизму, или мы застрянем еще на полвека в государственном индивидуализме.

Легко предвидеть многочисленные возражения, которые нам станут делать, – одни теоретического характера, другие – чисто практические.

Так как все эти возражения будут клониться к поддержанию во что бы то ни стало несправедливого порядка вещей, то нам, конечно, будут возражать во имя справедливости. – <Не возмутительно ли, - скажут нам, - что парижане захватят все хорошие дома, а крестьянам предоставят одни лачуги?>

Но не будем смущаться этим: эти ярые сторонники <крайней> справедливости забывают, благодаря особенному, свойственному им способу рассуждения, о той вопиющей несправедливости, защитниками которой они являются. Они забывают, что и в самом Париже рабочий со своей семьей задыхается в трущобе, из окна которой ему виден дворец богача. Они забывают, что в слишком густонаселенных кварталах целые поколения гибнут от недостатка воздуха и солнца и что устранение этой несправедливости должно быть первою обязанностью Революции.

Но не будем останавливаться на этих не бескорыстных возражениях. Мы знаем, что то неравенство, которое еще будет продолжать существовать между Парижем и деревней, – неравенство такого рода, что с каждым днем оно будет уменьшаться. Как только крестьянин перестанет быть вьючным животным фермера, фабриканта, ростовщика и государства, деревня точно так же не замедлит устроить себе более здоровые помещения, чем существующие теперь. Неужели же для избежания временной и поправимой несправедливости мы удержим несправедливость целых веков?

Не более сильны и так называемые практические возражения.

<Вот, например, - говорят нам, - какой-нибудь бедняк, которому удалось ценою ряда лишений приобрести дом, достаточно просторный для него и для его семьи. Он вполне счастлив в нем; неужели же вы выгоните его на улицу?>

<Конечно, нет! Если его дома хватает только для помещения его семьи, пусть себе и живет в нем на здоровье; пусть копается в своем садике! В случае надобности наши же молодцы помогут ему. Но если в его доме есть квартира, которую он сдает какому-нибудь жильцу, то народ скажет этому жильцу: <Вы знаете, товарищ, что вы больше ничего не должны вашему старику? Живите в своей квартире и не платите больше ничего: теперь нечего бояться, что полиция вышвырнет вас на улицу; теперь - социальная революция!>>.

И если хозяин дома занимает один двадцать комнат, а в том же квартале есть мать с пятью детьми, живущая в одной комнате, то народ пойдет и посмотрит, не найдется ли среди этих двадцати комнат несколько таких, из которых после некоторых переделок могла бы выйти порядочная квартирка для этой матери. Разве это не будет справедливее, чем оставить ее в трущобе, а откормленного богача – в его дворце? Этот последний скоро, впрочем, привыкнет к своему новому положению, а его жена будет даже очень рада избавиться от половины своей квартиры, когда у нее больше не будет служанок.

<Но ведь это будет полный хаос! - закричат защитники порядка. - Это значит переезды без конца! Уж лучше прямо выгнать всех на улицу и затем брать квартиру по жребию!> – Мы уверены, однако, что если в это дело не вмешается никакое правительство, а все будет предоставлено группам, свободно образовавшимся с этой целью, то число переездов с квартиры на квартиру будет меньше, чем число людей, которые теперь переезжают в течение одного года вследствие жадности домовладельцев.

Во-первых, во всех больших городах есть столько свободных квартир, что их, может быть, хватило бы для помещения всех обитателей трущоб. Что касается дворцов и роскошных квартир, то многие рабочие семьи даже вовсе не захотят их, потому что ими можно пользоваться только тогда, когда для их уборки существует многочисленная прислуга. Их обладателям скоро пришлось бы поэтому искать себе менее роскошных помещений, в которых банкирши сами могли бы готовить себе кушанье. Мало-помалу, таким образом, население разместится в существующих квартирах совершенно мирно и по возможности без лишних неприятностей, причем не будет никакой надобности переселять банкира под конвоем на чердак, а обитателя чердака – во дворец банкира. Разве крестьянские общины не распределяют свои поля с таким незначительным беспокойством для владетелей отдельных делянок, что остается только удивляться здравому смыслу и разумности употребляемых для этого приемов?

Русская община, как это доказывают целые тома исследований, производит меньше перемещений с одного участка земли на другой, чем частная собственность с ее судебными разбирательствами.

Отчего же жители большого города должны непременно оказаться глупее или неспособнее к организации, чем русские или индийские крестьяне?

Всякая революция, впрочем, неизбежно предполагает некоторое нарушение хода ежедневной жизни, и если кто-нибудь надеется пережить крупный общественный кризис, ни разу не нарушив своего обеда, то ему, конечно, грозит разочарование. Форму правления можно изменить так, чтобы буржуа ни разу не пропустил час своего обеда, но так не исправишь векового преступления общества по отношению к его кормильцам.

Что известное беспокойство будет, это несомненно; нужно только, чтобы оно не было напрасным и чтобы оно было доведено до возможного минимума. И опять-таки-напомним об этом еще раз – для того чтобы сумма неудобств оказалась наименьшей> нужно обратиться не ко всяким канцеляриям, а к самим заинтересованным лицам.

Когда народу приходится подавать голоса за всяких пройдох, добивающихся чести быть его представителями и претендующих на то, что они все знают, все сделают и все устроят, он, конечно, делает ошибку за ошибкою. Но когда ему приходится организовать то, что он знает и что его непосредственно касается, он исполняет это лучше всяких чиновников. Разве мы не видели этого во время Парижской Коммуны или во время недавней лондонской стачки в доках? И не видим ли мы того же самого ежедневно в каждой крестьянской общине?
ОДЕЖДА

Если дома станут общею собственностью города, а в пользование пищевыми продуктами будет введено распределение, то придется сделать еще один шаг вперед. Неизбежно явится вопрос об одежде, и опять-таки единственный способ разрешить его-это завладеть от имени народа всеми магазинами одежды и открыть настежь их двери, предоставив каждому брать все что нужно. Общая собственность на одежду, право для каждого брать из магазинов или из мастерских то, в чем он нуждается, станет неизбежным последствием приложения коммунистического принципа к домам и съестным припасам.

Само собою разумеется, что для этого нам не будет надобности отбирать у всех граждан их пальто, а затем складывать их в кучу и тянуть жребий, как уверяют наши остроумные и изобретательные критики. Пусть у каждого остается его пальто, если оно у него есть, и очень вероятно, что, если даже у него их окажется десять, никто не подумает отнять их у него. Каждый предпочтет новую одежду той, которую буржуа уже обносил, и новой одежды окажется столько, что не будет надобности прибегать к поношенному платью.

Если бы мы собрали сведения о количестве одежды, сложенной в магазинах больших городов, то мы, вероятно, увидели бы, что в Париже, Лионе, Бордо и Марселе ее находится достаточно для того, чтобы коммуна могла доставить нужную одежду каждому из своих граждан и гражданок. Но если бы готового платья не хватило или если бы часть граждан не нашла подходящего для себя платья, общинные мастерские быстро пополнили бы этот пробел. Мы знаем, в самом деле, с какою невероятною скоростью работают теперь мастерские, снабженные усовершенствованными машинами и организованные для производства в больших размерах.

<Но тогда все захотят иметь соболью шубу, и каждая женщина потребует бархатного платья!>- воскликнут, конечно, наши противники.

Искренно говоря, мы этого не думаем. Не всякий любит бархат и не всякий мечтает о собольей шубе.

Даже если бы мы теперь предложили каждой из парижанок выбрать себе платье, то наверное нашлось бы много таких, которые предпочли бы простую одежду всем необыкновенным украшениям модных барынь.

Притом же вкусы меняются соответственно данной минуте, и несомненно, что в момент революций господствовать будут вкусы простые. Общество, как и отдельная личность, переживает времена полного упадка нравов, но у него бывают также и минуты героизма. Как бы низко оно ни падало в такие времена, когда оно погрязает, как теперь, в преследовании мелких и ограниченных личных интересов, – в великие эпохи оно меняет свою физиономию. У него бывают минуты благородства, минуты увлечения. Искренние люди приобретают тогда влияние, которое теперь принадлежит плутам и ловким дельцам. Совершаются акты самоотвержения; великие примеры находят себе подражателей; даже эгоистам бывает совестно оставаться позади других, и они волею-неволею присоединяются к общему хору людей великодушных и смелых.

Великая революция 1793 года изобилует примерами этого рода. В такие-то именно кризисы нравственного возрождения – настолько же естественные для общества, как и для отдельных личностей – и обнаруживаются те высокие порывы, которые двигают человечество вперед на пути прогресса.

Мы вовсе не хотим преувеличивать вероятную роль прекрасных чувств, и не на них мы основываем наш общественный идеал. Но нисколько не будет преувеличением, если сказать, что подъем этих чувств поможет нам пережить первые, наиболее трудные моменты. Мы не можем рассчитывать на продолжительность таких порывов самоотвержения а ежедневной жизни, но мы можем ожидать их в начале, а это – все, что нужно. Именно в ту минуту, когда придется расчищать почву от навоза, накопленного веками рабства и угнетения, именно тогда анархическому обществу понадобится этот подъем братских чувств. Впоследствии оно сможет существовать, не обращаясь ни к чьему самопожертвованию, потому что оно уже успеет уничтожить угнетение и создать новое общество, дающее простор всем чувствам солидарности и приспособленное на удовлетворение потребностей всех.

Кроме того, если революция примет именно то направление, о котором мы говорим, свободный личный почин поможет нам избегнуть всяких помех со стороны эгоистов. На каждой улице, в каждом квартале смогут организоваться группы, которые возьмут на себя заботу об одежде. Они составят инвентарь всего имеющегося в восставшем городе и будут приблизительно знать, какими запасами он в этом отношении располагает. И очень вероятно, что граждане примут относительно одежды то же правило, как и относительно пищевых продуктов, – <право свободно брать все, что находится в изобилии, и распределение того, что имеется лишь в ограниченном количестве>.

Не имея возможности доставить каждому гражданину соболью шубу и каждой гражданке бархатное платье, общество установит, вероятно, различие между излишним и необходимым и зачислит – по крайней мере временно – бархатные платья и соболий мех в число предметов излишних, откладывая на будущее вопрос о том, нельзя ли сделать предметом всеобщего потребления то, что теперь составляет предмет роскоши. Обеспечив каждому из жителей анархического города необходимое, можно будет затем предоставить деятельности частных лиц заботу о том, чтобы дать слабым и больным то, что временно будет считаться предметом роскоши, доставить менее крепким то, что не может быть предметом ежедневного употребления всех ‘.

‘ Тут человечеству откроется невероятно широкое поприще для изобретения. Возьмите, например, шелк. В продолжение тысячелетий шелк (а следовательно, и бархат) считался предметом высокой роскоши. Страны, где растет шелковица, ограничены известною полосою; уход за шелковичным червем труден и т. д. Теперь делают шелк из древесной массы на фабриках; необозримые канадские леса дают шелк, и шелка, которые теперь делаются в Америке из древесной массы, до того хороши, что не уступают лучшим лионским шелкам ни в цветах, ни в упругости ткани. Их носят уже самые отчаянные модницы. Ну а насчет бриллиантов, – есть тысячи и тысячи женщин, которые, узнавши, как в Африке, в Мафекинге, мучают негров, чтобы добывать их, навсегда закаялись носить бриллианты. Но придет время – и бриллианты будут добывать в мастерской.

<Но ведь это значит подвести всех под один уровень, надеть на всех серую монашескую одежду! - скажут нам. - Это - исчезновение всех предметов роскоши, всего, что только украшает жизнь'> Вовсе нет! Мы покажем ниже, опять-таки основываясь на том, что уже существует, что анархическое общество сможет удовлетворить все артистические вкусы своих граждан, не наделяя их для этого миллионными состояниями.

ПУТИ И СРЕДСТВА
I

Если только какое-нибудь общество, город или область твердо решится обеспечить своим членам все необходимое (а мы увидим ниже, как понятие об этом необходимом может расшириться до роскоши), ему неизбежно придется завладеть всем, что служит для производства, т. е. землею, машинами, заводами, средствами передвижения и т. д. Оно непременно экспроприирует современных собственников капитала, чтобы передать этот капитал в руки общества.

В самом деле, главное зло буржуазного строя заключается не только в том, что капиталист получает с каждого промышленного или коммерческого предприятия значительную часть барышей, доставляющих ему возможность жить не работая; оно лежит, как мы уже видели, в том, что все производство, взятое в целом, идет по Совершенно ложному пути, так как его цель – отнюдь не обеспечение благосостояния для всех. Оно ведется наудачу – ради барышей, а вовсе не ради общественных нужд.

Мало того: капиталистическое производство не может быть в интересах всех. Стремиться к этому – значит требовать от капиталиста, чтобы он вышел из своей роли и исполнял такое отправление в обществе, которого он не может принять на себя, не переставши быть самим собою, т. е. частным предпринимателем, стремящимся к собственному обогащению. Капиталистическая организация, основанная на личном интересе каждого предпринимателя, дала обществу все, чего от нее можно было ожидать; она увеличила производительную силу рабочего. Воспользовавшись переворотом, произведенным в технике паром, быстрым развитием химии и механики, а также всеми открытиями нашего века, капиталист постарался в своих собственных интересах усилить производительность человеческого труда; и достиг он этого в очень значительной степени. Но было бы вполне неразумно возлагать на него какую-нибудь другую миссию. Желать, например, чтобы он употребил эту увеличенную производительность труда на пользу всего общества, значило бы требовать от него благотворительности, а капиталистическое предприятие не может быть основано на благотворительности.

Дать полное распространение во всех отраслях этой высокой производительности труда, существующей в настоящее время лишь в некоторых отраслях промышленности, – теперь уже дело общества. А для того, чтобы общество могло обеспечить благосостояние всем своим членам, оно, очевидно, должно завладеть всеми средствами производства.

Политико-экономы ответят нам, может быть (как они часто это делают), указывая на сравнительное благосостояние некоторых категорий рабочих – молодых, сильных и обладающих специальными знаниями в известных отраслях промышленности. Нам всегда с гордостью указывают на это меньшинство. Но может ли даже это благосостояние – привилегия немногих – считаться за ними обеспеченным? Завтра, благодаря беспечности, непредусмотрительности или корыстолюбию хозяина, эти привилегированные рабочие будут, может быть, выброшены на улицу и заплатят целыми месяцами и годами нужды и лишений за то временное довольство, которым они пользовались раньше. Сколько раз мы видели, что даже крупные отрасли промышленности (производство тканей, железа, сахара и проч.), не говоря уже о производствах более эфемерных отраслей, одна за другою приостанавливались и едва влачили свое существование, то вследствие различных спекуляций, то вследствие естественных перемещений труда, то благодаря создаваемой самими же капиталистами конкуренции. Все главные отрасли ткацкого дела и механики пережили недавно (в 1886 – 1889 годах) такой кризис. Что же сказать в таком случае о тех производствах, для которых периодическая приостановка работ является вообще необходимостью?

А чго сказать о цене, какою покупается сравнительное благосостояние некоторых категорий рабочих?

Ведь оно достигается благодаря разорению земледелия, бессовестной эксплоатации крестьянина и бедности народных масс. А рядом с этим незначительным меньшинством, пользующимся некоторым довольством, сколько человеческих существ живут из дня в день без обеспеченного заработка, готовые направиться всюду, где только в них окажется надобность! Сколько крестьян работают по четырнадцати часов в день из-за самого скудного пропитания! Капитал вызывает обезлюдение деревень, разоряет колонии и страны с малоразвитою промышленностью, осуждает громадное большинство рабочих на отсутствие всякого технического образования, на невозможность получить даже плохонькое знание своего ремесла. Цветущее состояние одной отрасли промышленности постоянно покупается разорением десяти других.

И это не случайность: это – необходимое условие капиталистического строя. Чтобы некоторые разряды рабочих могли получать в настоящее время порядочное жалованье, нужно, чтобы крестьянин был как бы вьючным животным общества; нужно, чтобы население деревни оставляло ее и уходило в города; нужно, чтобы мелкие ремесла скоплялись в бедных предместьях больших городов и выделывали там, почти за ничто, множество предметов, за которые покупатель, получающий скудную заработную плату, и не может платить больше. Для того, чтобы плохое сукно находило себе сбыт у скудно оплачиваемых рабочих, портной должен довольствоваться заработком, едва дающим ему возможность не умереть с голоду. Нужно точно так же, чтобы отсталые восточные страны эксплоатировались западными, негры – европейцами, итальянские землекопы – англичанами и т. д., чтобы в некоторых привилегированных отраслях промышленности рабочий мог пользоваться при капиталистическом строе некоторым, хотя бы ограниченным, благосостоянием.

Зло современного строя заключается, следовательно, не в том, что <прибавочная стоимость> производства идет капиталисту, как говорили Родбертус и Маркс вслед за Томпсоном, суживая таким образом социалистическую идею и ее общее понимание капиталистического строя. Сама прибавочная стоимость является следствием более глубоких причин. Зло заключается в том, что вообще может быть какая бы то ни было <прибавочная стоимость> вместо простого излишка, не потребленного данным поколением; потому что для существования этой <прибавочной стоимости> нужно, чтобы мужчины, женщины и дети были вынуждены потреблять меньше, чем они производят; чтобы голод и невозможность найти другое приложение своих сил вынуждали их продавать свою рабочую силу за малую долю того, что она производит, и особенно того, что она могла бы произвести.

И это зло будет существовать до тех пор, пока то, что необходимо для производства, останется собственностью немногих. Пока человек будет вынужден платить дань собственнику, чтобы иметь право обрабатывать землю или пустить в ход какую-нибудь машину, собственник же будет производить не наибольшее количество нужных для существования предметов, а то, что обещает ему наибольшие барыши, – до тех пор благосостояние будет обеспечено лишь ничтожному меньшинству, и то лишь временно и всякий раз ценою разорения другой части общества. В самом деле, вовсе не достаточно еще разделить поровну прибыль, получаемую тем или другим частным предприятием, если при этом для получения прибыли нужно непременно эксплуатировать тысячи других рабочих. То, к чему нужно стремиться, – это производить с наименьшей возможной тратой человеческих сил наибольшую сумму продуктов, наиболее необходимых для благосостояния всех.

Частный собственник не может решить этой задачи, и вот почему все общество в целом будет вынуждено во имя этой необходимости экспроприировать все то, что составляет его богатство и что может обеспечить всем довольство. Оно должно будет завладеть землей, заводами, копями, путями сообщений, домами, магазинами и т. д. и, кроме того, заняться изучением того, что именно нужно производить в интересах всех, какими путями и какими средствами для этого нужно пользоваться?

II

Сколько часов в день придется работать человеку для того, чтобы обеспечить своей семье обильную пищу, удобное жилище и необходимую одежду? Социалисты часто задавались этим вопросом и приходили к заключению, что для этого достаточно было бы четырех или пяти часов в день – при условии, конечно, если все способные к труду будут работать. В конце 18-го века Франклин уже остановился на пятичасовом рабочем дне, и если потребности возросли с тех пор, то в еще большей степени возросла производительность труда.

Ниже, говоря о земледелии, мы увидим, что может дать человеку земля, если он будет обрабатывать ее разумно, вместо того чтобы бросать семя наугад в плохо распаханную землю, как это делается теперь. В больших фермах американского Запада, устроенных на гораздо менее плодородной земле, чем обработанная земля цивилизованных стран, с десятины получается всего от 6′/2 до 9′/2 четвертей пшеницы, т. е. половина того, что дают фермы европейские и восточноамериканские. И все-таки, благодаря машинам, которые дают возможность двум человекам вспахать в день две с половиною десятины, сто человек успевают производить в течение нескольких месяцев все, что нужно для обеспечения хлебом на год десяти тысяч человек.

Из этого видно, что каждому было бы достаточно при таких условиях проработать в течение тридцати часов, т. е. шести полудней по пяти часов каждый, чтобы иметь хлеба на целый год, а тридцати полудней было бы достаточно, чтобы обеспечить хлебом семью в пять человек.

Эти данные, взятые из современной жизни, доказывают, что при усиленной обработке земли меньше чем шестидесяти полудней было бы довольно, чтобы доставить целой семье нужный ей хлеб, овощи и даже фрукты, ныне составляющие предмет роскоши.

Если, с другой стороны, мы посмотрим, во сколько обходятся в настоящее время дома, выстраиваемые в больших городах для рабочих, то мы увидим, что для того, чтобы иметь в английском городе отдельный домик, вроде тех, которые строят в Англии для рабочих, потребовалось бы не больше чем от 1400 до 1800 пятичасовых рабочих дней’. А так как подобный дом держится в среднем около пятидесяти лет, то из этого следует, что от 28 до 36 полудней в год достаточно было бы для того, чтобы доставить семье здоровое помещение, довольно красивое и снабженное всеми необходимыми удобствами. Между тем, нанимая такую квартиру у хозяина, рабочий отдает за нее теперь каждый год от 75 до 100 полных (10-часовых) рабочих дней в течение всей своей жизни.

* Теперь, когда в Англии начали отливать из бетона целые части таких домов (итальянские окна и т п.), а рамы и многие другие части изготовляются машинами, причем вводится гуртовое производство отдельных частей данного размера, и из таких частей делаются домики разнообразного вида, – постройка удобного жилья, с ванной и прочими удобствами, будет требовать еще меньшего числа часов.

Заметим, что эти цифры представляют максимум стоимости рабочего жилища в Англии, при всех недостатках нашей общественной организации. В Бельгии, например, дома для рабочих выстраивались по гораздо более низким ценам. В общем выводе можно сказать, что в хорошо устроенном обществе тридцати или сорока полудней в год достаточно было бы для того, чтобы устроить вполне удобные и красивые жилища.

Остается одежда. Здесь расчет сделать почти невозможно, потому что барыш, получаемый при продаже одежды целою кучею посредников, ускользает от всякой оценки. Возьмите, например, сукно и подсчитайте все, что получают на каждой штуке сукна собственник луга, собственник баранов, продавец шерсти и различные посредники между ними, затем компании железных дорог, хозяева прядильных и суконных фабрик, хозяева портняжных заведений и продавцы готового платья, – и вы составите себе некоторое понятие о том, сколько переплачивается с каждой одежды целой куче разных буржуа. Вот почему совершенно невозможно определить, сколько рабочих дней представляет собою пальто, которое вы покупаете, скажем, за двадцать пять рублей в большом магазине.

Несомненно, во всяком случае, одно: это что современные машины дают возможность производить положительно невероятные количества материй. Чтобы показать это, достаточно будет нескольких примеров. В Соединенных Штатах на 751 хлопчатобумажной фабрике (прядильной, ткацкой) 175000 рабочих, мужчин и женщин, производят в год 3 000 000 000 аршин бумажных тканей и, кроме того, значительное количество пряжи. В среднем бумажной материи производят на фабриках около 14500 аршин в 300 рабочих дней по 9′/2 часов каждый, т. е. 52 аршина в десять часов. Если мы примем, что каждая семья потребляет в год 260 аршин миткалю и ситца (что будет очень много), то это будет соответствовать пятидесяти часам работы, т. е. десяти полудням по пяти часов каждый. А кроме того, сюда входила бы и пряжа для получения ниток для шитья, для тканья сукна и для выделки шерстяных материй, перемешанных с бумагою.

Что касается результатов, достигаемых в одном ткацком ремесле, то из официальной статистики Соединенных Штатов мы узнаем, что в то время как в 1870 году рабочий работал по 13 и 14 часов в день и производил 12350 аршин белой бумажной материи в год, шестнадцать лет спустя (в 1886 г ) он вырабатывал уже 36000 аршин, работая по 55 часов в неделю Даже цветных бумажных тканей получалось в год, считая тканье и окраску, 37900 аршин в 2669 часов труда, т. е. приблизительно 14 аршин в час. Таким образом, для того чтобы получить нужные 260 аршин белой и цветной бумажной ткани, достаточно было бы работать меньше двадцати часов в год.

Нужно заметить при этом, что сырой хлопок доставляется на фабрику почти в том самом виде, в каком он получается с поля, и что в эти же двадцать часов совершаются все превращения, через которые хлопок должен пройти, прежде чем сделаться материей. Но для того, чтобы купить эти 260 аршин в лавке, хорошо оплачиваемому рабочему пришлось бы отдать, по крайней мере, от 10 до 15 рабочих дней, по 10 часов каждый, т. е. от 100 до 150 часов. Что же касается английского крестьянина, то ему пришлось бы трудиться целый месяц, чтобы доставить себе эту роскошь.

Уже из этого примера видно, что пятьдесят полудней работы в год могли бы в хорошо организованном обществе дать возможность всей семье одеваться лучше, чем одевается теперь мелкая буржуазия.

Но таким образом понадобилось всего шесть – десять полудней труда по 5 часов для того, чтобы получить продукты земледельческого труда, сорок – для жилища и пятьдесят – для одежды, что составляет только половину года, так как за вычетом праздников год представляет собою триста рабочих дней.

Остается еще полтораста рабочих полудней, которые можно употребить для добывания других необходимых предметов: вина, сахара, кофе или чаю, мебели, средств передвижения и проч.

Все эти расчеты, конечно, сделаны приблизительно, но их можно обосновать еще и иначе. Если мы сочтем сколько есть в каждой цивилизованной нации людей, ничего не производящих, затем -людей, занятых в производствах вредных, осужденных на исчезновение, и наконец – бесполезных посредников, то мы увидим, что а каждой такой нации число производителей в собственном смысле слова легко могло бы быть вдвое больше. А если бы вместо каждых десяти человек производством необходимых предметов занимались бы двадцать и если бы общество больше заботилось об экономии человеческих сил, то эти двадцать человек могли бы работать по пяти часов в день, нисколько не уменьшая этим размеров производства. Если только уменьшить напрасную трату человеческих сил на службе у богатых семей и на государственной службе, где насчитывается один чиновник на десять жителей, и употребить эти силы на увеличение производства всей нации, то продолжительность работы упала бы до четырех или даже трех часов в день – при условии, конечно, если мы удовлетворимся существующими размерами производства.

Вот почему, основываясь на всех рассмотренных нами соображениях, мы можем сделать следующий вывод.

Вообразите себе общество, состоящее из нескольких миллионов жителей, занимающихся как земледелием, так и разнообразными отраслями промышленности, – например, Париж с департаментом Сены и Уазы Представьте себе, что в этом обществе все дети выучиваются как умственному, так и физическому труду. Допустим, наконец, что все взрослые люди за исключением женщин, занятых воспитанием детей, обязуются работать по пяти часов в день, от двадцати или двадцати двух лет до сорока пяти или пятидесяти, и что они занимаются делом по своему выбору, в любой из тех отраслей человеческого труда, которые считаются необходимыми. Такое общество могло бы взамен обеспечить благосостояние всем своим членам, т. е. доставить им довольство гораздо более действительное, чем то, которым пользуется теперь буржуазия. И каждый рабочий такого общества располагал бы, кроме того, по крайней мере пятью свободными часами в день, которые он мог бы посвящать науке, искусству и тем личным потребностям, которые не вошли бы в разряд необходимого, причем впоследствии, когда производительность человеческого труда еще увеличилась бы, в разряд необходимого можно было бы ввести и то, что теперь считается недоступными предметами роскоши.

ПОТРЕБНОСТИ, СОСТАВЛЯЮЩИЕ РОСКОШЬ

I

Человек не может жить только для того, чтобы есть, пить и иметь пристанище. Как только его насущные потребности будут удовлетворены, в нем пробудятся еще с большею силою те потребности, которые мы могли бы назвать художественными. Такие потребности в высшей степени разнообразны у различных людей; и чем образованнее общество, чем развитее в нем личность, тем разнообразнее эти желания.

Да и теперь нам случается встречать людей, отказывающих себе в необходимом ради того, чтобы приобрести какой-нибудь пустяк и доставить себе какое-нибудь удовольствие или же умственное или материальное наслаждение. С христианской, аскетической точки зрения, это стремление к роскоши можно осуждать, но в действительности именно эти мелочи нарушают однообразие жизни и делают ее привлекательной. Стоит ли жить и переносить неизбежные жизненные горести, если человек никогда не может доставить себе, помимо своей ежедневной работы, ни одного удовольствия, никогда не может удовлетворить свой личный вкус?

Конечно, теперь, когда мы стремимся к социальной революции, мы хотим, прежде всего, обеспечить всем хлеб; мы хотим изменить этот возмутительный порядок вещей, при котором нам каждый день приходится видеть сильных и здоровых работников, сидящих без дела только потому, что нет хозяина, желающего эксплоатировать их, – <порядок>, при котором миллионы семейств живут еще в невозможных трущобах и вынуждены бывают питаться одним хлебом. Такому <порядку>, где люди, готовые работать, мрут от недостатка пищи и ухода, такой несправедливости прежде всего следует положить конец, и ради этого мы стремимся к революции.

Но мы ждем от революции еще и другого. Мы видим, что рабочий, обреченный на тяжелую борьбу за существование, осужден навсегда оставаться чуждым всем высшим наслаждениям, доступным человеку: науке и искусству, особенно творчеству в искусстве и науке. Именно для того, чтобы всем дать доступ к этим наслаждениям, которые известны теперь лишь немногим, для того чтобы доставить каждому досуг и возможность умственного развития, революция и должна обеспечить каждому хлеб насущный. Но посла хлеба досуг является ее высшей целью.

Конечно, теперь, когда сотни тысяч человеческих существ нуждаются в хлебе, топливе, одежде я жилище, роскошь есть преступление, потому что для того, чтобы она могла существовать, дети рабочих должны умирать с голоду. Но в обществе, где все будут сыты, стремление к тому, что мы называем роскошью, проявится еще сильнее, чем теперь. А так как все люди не могут и не должны быть похожи друг на друга (разнообразие вкусов и потребностей есть главное условие человеческого развития), то всегда найдутся люди – и это вполне желательно, – потребности которых будут в том или другом направлении подниматься выше среднего уровня.

Не всякому, например, может быть нужен телескоп, потому что даже тогда, когда образование получит широкое распространение, найдутся люди, которые предпочтут работу с микроскопом изучению звездного неба. Один любит статуи, другой – картины; одному страстно хочется иметь хорошее пианино, тогда как другой удовлетворяется шарманкой. Крестьянин теперь украшает свою комнату лубочными картинками, но, если бы его вкус развился, он захотел бы иметь хорошие гравюры. Правда, в настоящее время человек не может удовлетворить своих артистических потребностей, если он не унаследовал большого состояния; но при усиленном труде и если, кроме того, он приобрел такой запас знаний, который дает ему возможность избрать какую-нибудь свободную профессию,- он все-таки может надеяться хоть когда-нибудь более или менее удовлетворить свои художественные наклонности. Поэтому наш коммунистический идеал часто обвиняют в том, что он заботится только об удовлетворении материальных потребностей человека и забывает его художественные склонности. <Вы, может быть, доставите всем хлеб, - говорят нам,- но в ваших общественных складах не будет ни хороших картин, ни оптических инструментов, ни изящной мебели, ни украшений - одним словом, ни одного из бесчисленных предметов, служащих к удовлетворению бесконечного разнообразия человеческих вкусов. Вы уничтожаете, таким образом, всякую возможность приобрести что бы то ни было помимо того хлеба и мяса, которые общество сможет доставить всем, да того серого полотна, в которое вы оденете всех ваших гражданок>.

С этим возражением приходится встречаться всем коммунистическим теориям, но справедливость его не понимали основатели коммунистических общин, устраивавшихся в американских степях. Они думали, что если общине удастся запасти достаточно сукна, чтобы одеть всех своих членов, да выстроить концертную залу, в которой <братья> могут от времени до времени более или менее плохо сыграть что-нибудь, или устроить доморощенный театр, то этого совершенно достаточно. Они забывали, что артистическое чувство существует как у буржуа, так и у крестьянина, и что если форма его изменяется соответственно культурному уровню, то сущность остается та же. В результате выходило то, что, хотя эти общины и доставляли всем пропитание, хотя они тщательно устраняли из воспитания все то, что могло послужить к развитию личности, а иные даже делали Библию единственной позволенной книгой для чтения, личные вкусы всегда обнаруживались, а с ними являлось и недовольство; возникали мелкие ссоры по вопросу о покупке рояля или физических инструментов, или мелких туалетных украшений; а вместе с тем то, что позволило бы такому обществу развиваться многосторонне, исчезало, так как такое развитие невозможно, если подавляется всякий личный вкус, всякое артистическое стремление, всякое личное особое развитие.

Но – пойдет ли по этому пути и анархическая община?

Конечно, нет! Она, наверное, поймет, что, кроме забот об обеспечении того, что необходимо для материального существования, нужно вместе с тем удовлетворять и запросы человеческого ума и чувства.

II

Мы откровенно сознаемся, что, когда мы вспоминаем об окружающих нас бесконечной нужде и бесконечных страданиях, когда мы слышим раздирающие душу голоса рабочих, идущих по улице с мольбой о работе, – нам становится противно рассуждать о том, что сделает такое общество, где все будут сыты, для того, чтобы удовлетворить желания лиц, которым захочется иметь севрский фарфор или бархатную одежду. У нас является желание сказать тогда: <Убирайтесь вы с вашим фарфором! Прежде всего обеспечим хлеб для всех; что же касается до вашего фарфора и бархата, то это мы разберем потом!>

Но все-таки необходимо признать, что помимо пропитания человек имеет еще и другие потребности, и сила анархизма именно в том состоит, что он считается со всеми человеческими способностями, со всеми стремлениями, не оставляя без внимания ни одного из них. Поэтому мы скажем в нескольких словах, как можно было бы устроиться так, чтобы обеспечить удовлетворение умственных и артистических запросов человека.

Мы уже видели, что, работая по четыре или по пяти часов в день до 45-ти или 50-ти лет, люди могут легко производить все, что необходимо для доставления обществу полного довольства.

Но в настоящее время рабочий день человека, привыкшего работать, состоит не из пяти часов, а из десяти, дней триста в году, и притом эта работа продолжается всю жизнь. Его здоровье таким образом портится, а ум притупляется. Между тем когда человек может разнообразить свою работу, особенно если он может сделать так, чтобы физический труд чередовался с умственным, он охотно работает по десяти и по двенадцати часов, не чувствуя усталости. Оно совершенно естественно. Мы можем поэтому сказать, что, если человек будет занят в течение четырех или пяти часов физическим трудом, необходимым для жизни, ему останется еще пять или шесть часов, которые он сможет употребить по своему вкусу; и если он соединится с другими людьми, то эти пять или шесть часов дадут ему возможность получить – помимо того, что необходимо для всех, – еще и то, что удовлетворяет его личным вкусам.

Прежде всего, он выполнит – в виде ли земледельческого, в виде ли промышленного труда – тот труд, который он должен отдать обществу как свою долю участия в общем потреблении. Затем он употребит вторую половину дня, недели или года на удовлетворение своих артистических или научных потребностей.

Для удовлетворения этих различных вкусов и стремлений возникнут тысячи различных обществ.

Люди, например, желающие посвящать свой досуг литературе, образуют группы писателей, наборщиков, типографщиков, граверов, чертежников, рисовальщиков, стремящихся к одной общей цели: к распространению дорогих им идей.

В наше время писатель знает, что где-то есть вьючное животное – рабочий, которому он может поручить за ничтожную плату печатание своих произведений; но он совершенно не интересуется тем, что такое типографское дело. Если наборщика отравляют свинцовой пылью, а ребенок, смотрящий за машиною, гибнет от малокровия, то разве на их место не найдется других несчастных?

Но когда больше не будет бедняков, готовых продавать свои руки за ничтожное пропитание, когда вчерашний рабочий будет сам получать полное образование и у него будут свои собственные идеи, которые он захочет передать бумаге и сообщить другим, тогда литераторам и ученым поневоле придется соединяться между собою для печатания своих прозы и стихов.

До тех пор, пока писатель будет смотреть на рабочую блузу и на ручной труд как на признак низшей породы, ему будет казаться невозможным, чтобы автор сам набирал свою книгу свинцовыми буквами.

Сам он, если ему захочется отдохнуть, отправляется теперь в гимнастическую залу или занимается игрой в карты. Но когда ручной труд потеряет свой унизительный характер, когда все должны будут работать своими руками, так как им не на кого будет свалить работу, – о, тогда господа писатели, а равно и их почитатели и почитательницы быстро выучатся наборному делу и узнают, какое наслаждение собираться всем вместе, всем ценителям данного произведения, набирать его и вынимать еще свежим и чистым из-под типографского станка. Эти великолепные машины, составляющие орудие пытки для ребенка, который теперь с утра до ночи смотрит за ними, сделаются источником наслаждения для тех, кто будет пользоваться ими с целью распространять мысли любимого автора.

Потеряет ли от этого что-нибудь литература? Перестанет ли поэт быть поэтом оттого, что он займется полевыми работами или приложит руки к распространению своих произведений? Потеряет ли романист свое знание человеческого сердца оттого, что придет в соприкосновение с другими людьми где-нибудь на фабрике, в лесу, при проложении дороги или в мастерской? Уже сама постановка этих вопросов дает ответ на них. – Конечно, нет!

Может быть, некоторые книги окажутся от этого менее объемистыми, но зато на меньшем числе страниц будет высказано больше мыслей. Может быть, печатать будут меньше лишнего вздора; но то, что будет печататься, будет лучше читаться и лучше оцениваться. Книга будет иметь в виду более обширный круг читателей – читателей более образованных и более способных о ней судить.

Кроме того, печатное искусство, сделавшее так мало успехов со времени Гутенберга, находится еще в периоде детства. До сих пор еще требуется два часа, чтобы набрать то, что было написано в десять минут. Поэтому люди ищут более быстрых способов распространения человеческой мысли и, конечно, найдут их ‘.

‘ С тех пор, как эти строки были написаны, уже выдумана машина, позволяющая писателю самому делать набор. Для писателя, привыкшего писать на писальной машине (а в Америке это становится обычным делом), нет абсолютно никакого затруднения самому набирать свое произведение.

И нет никакого сомнения, что если бы каждый писатель уже должен был участвовать в печатании своих сочинений, типографское дело сделало бы уже и теперь огромные успехи и мы не удовлетворялись бы до сих пор подвижными буквами ХVII-го века!

Можно ли сказать, что все это – одна мечта? Для тех, кто наблюдает и думает, конечно, нет! Сама жизнь толкает нас в этом направлении.

III

Можно ли назвать мечтою представление о таком обществе, где все участвуют в производстве, все получают образование, дающее им возможность заниматься наукою или искусством, и где люди соединяются между собою, чтобы издавать свои труды, вкладывая в это дело свою долю физической работы?

Уже теперь научные, литературные и другие общества насчитываются тысячами, и эти общества – не что иное, как добровольные группы, образуемые людьми, интересующимися той или иной областью знания и соединяющимися для издания своих произведений. Авторам, сотрудничающим в научных изданиях, не платят за работу; самые издания не продаются, а рассылаются даром во все страны света другим обществам, занимающимся теми же самыми отраслями науки. Некоторые члены общества печатают в этих изданиях всего одну страницу, резюмирующую какое-нибудь одно наблюдение; другие помещают в них целые объемистые труды – плоды работы долгих лет; третьи, наконец, просто читают эти издания, прежде чем начать новые исследования. Таким образом, мы уже имеем соглашение между авторами и читателями для издания интересующих их произведений.Правда, в настоящее время ученое общество – совершенно так же, как и газета, принадлежащая какому-нибудь банкиру,- находит себе типографщика, который нанимает рабочих для исполнения типографского труда. Люди, занимающиеся свободными профессиями, презирают ручной труд, который, действительно, выполняется в настоящее время при самых притупляющих условиях. Но человеческое общество, которое даст каждому из своих членов широкое философское и научное образование, сумеет организовать и этот труд так, чтобы он стал гордостью человечества; ученое общество превратится тогда в союз исследователей, любителей и рабочих, – в союз, все члены которого будут знать какое-нибудь ручное ремесло и все будут интересоваться наукою.

Если, например, их интересует геология, они будут все помогать исследованию земных слоев, все внесут в это дело свою лепту, и десять тысяч исследователей сделают в год больше, чем теперь делают сто геологов в двадцать лет. А когда нужно будет печатать эти труды, то найдется десять тысяч мужчин и женщин, знакомых с различными ремеслами, которые будут чертить карты, гравировать рисунки, набирать и печатать текст. Они с радостью будут все вместе отдавать свой досуг, летом – на исследования, а зимой – на работу в мастерских. И когда их труды появятся в свет, они найдут уже не сто, а десять тысяч читателей, заинтересованных в общем деле.

Самый ход прогресса указывает нам этот путь. Когда англичане захотели издать свой большой словарь (под редакцией Murray*), они не стали ждать, пока явится какой-нибудь новый Литтре, который посвятит этому делу всю свою жизнь. Они стали искать желающих, и на их призыв откликнулось несколько более тысячи человек, которые изъявили готовность под общим руководством редактора рыться в библиотеках, с целью закончить в несколько лет такой труд, на который не хватило бы целой жизни одного человека. Тот же дух обнаруживается и во всех других отраслях умственного труда, и нужно очень мало знать человечество, чтобы не видеть в этих попытках начала совместного труда, который понемногу заменит труд отдельного человека, и предвестников будущего.

Но для того, чтобы такого рода предприятия были действительно коллективными, нужно было бы организовать дело таким образом, чтобы пять тысяч добровольцев – писателей, библиографов, наборщиков и корректоров – работали сообща. Этот шаг вперед сделан уже социалистической прессой, в которой мы находим примеры такого соединения труда ручного и умственного. В наших боевых газетах часто случается видеть, что автор сам набирает свою статью. Правда, это еще лишь незначительная – пожалуй, микроскопическая – попытка; но она указывает путь, по которому, несомненно, пойдет будущее.

Новый путь – путь свободы. Когда в будущем человек захочет высказать какую-нибудь полезную мысль, идущую дальше среднего уровня идей его времени, ему не придется искать издателя, который согласился бы положить в издание необходимый капитал. Он будет искать товарищей для своей работы среди людей, знающих соответственные ремесла и понимающих значение нового дела. И вместе с ними он предпримет издание данной книги или газеты.

Литература и журналистика перестанут тогда быть средством обогащения, средством жить на чужой счет. – Найдется ли среди людей, знающих положение литературы и журналистики, хоть один, кто бы не мечтал о том времени, когда литература освободится наконец как от людей, которые прежде покровительствовали ей, а теперь ее эксплуатируют, так и от <улицы>, которая, за немногими редкими исключениями, ценит литературу тем выше, чем она пошлее и чем она легче приспособляется к испорченному вкусу большинства?

И литература, и наука тогда только займут надлежащее место в деле человеческого развития, когда освободятся от денежного и чиновничьего рабства и будут разрабатываться исключительно теми, кто их любит, для той публики, которая их любит.

IV

Литература, наука и искусство должны быть в руках желающих ими заниматься. Только на этом условии они смогут освободиться от давящего их ига государства, капитала и буржуазной посредственности.

Какими средствами обладает в настоящее время ученый для того, чтобы заниматься интересующим его вопросом? Он может только обратиться к помощи государства, которая оказывается одному человеку из ста желающих и которой нельзя добиться иначе, как обязавшись не отступать от проторенного пути, от намеченной колеи! Вспомним, что французская академия осудила Дарвина, что Петербургская академия не признала Менделеева, а Лондонское королевское общество отказалось напечатать, как <малонаучный>, труд Джоуля, в котором было сделано определение механического эквивалента теплоты*.

Потому -то все великие исследования, все перевернувшие науку открытия были сделаны помимо академий и университетов – или людьми достаточно богатыми, чтобы быть независимыми, как Дарвин или Лайель, или людьми, которые надрывали свое здоровье, работая среди лишений и часто среди нищеты, не имея лаборатории, теряя массу времени из-за отсутствия инструментов и книг,- людьми, которые упорно продолжали свое дело, несмотря на его безнадежность, и часто платились за это жизнью. Имя им-легион.

* Этот факт был обнародован известным ученым Плэйфером, который рассказал об этом после смерти Джоуля.

Кроме того, система государственных пособий так вредна для истинного прогресса науки, что во все времена истинные ученые старались избавиться от нее. Именно с этою целью создались в Европе и

Америке тысячи ученых обществ, организованных и поддерживаемых добровольцами. Некоторые из них разрослись так широко, что для покупки их сокровищ не хватило бы всех средств казенных учреждений, ни всех богатств банкиров. Ни одно правительственное учреждение не обладает такими богатствами, какие имеет Лондонское зоологическое общество, создавшееся исключительно добровольными взносами.

Оно не покупает всех тех животных, которые тысячами наполняют его зоологический сад: множество присылают ему отовсюду другие общества, а также коллекционеры всего мира. То оно получает слона – подарок зоологического общества в Бомбее, то гиппопотама или носорога, которого присылают ему египетские естествоиспытатели, и эти постоянно возобновляющиеся подарки – птицы, пресмыкающиеся, коллекции насекомых – стекаются к нему ежедневно со всех концов света.

Некоторых из этих подарков нельзя было бы купить ни за какие деньги в мире, – например, то животное, которое какой-нибудь путешественник поймал с опасностью жизни или к которому он привязался, как к ребенку, и которое он отдает обществу в уверенности, что ему там будет хорошо. И для содержания всего этого огромного зверинца хватает тех сумм, которые платят за вход бесчисленные посетители.

Единственное, чего не хватает как Лондонскому зоологическому саду, так и другим подобным обществам, – это чтобы участие в общем деле выражалось в добровольном труде: чтобы все сторожа и бесчисленные служащие этого огромного учреждения считались членами общества и чтобы не было таких членов, которые вступают в общество исключительно для того, чтобы иметь возможность поставить на своих визитных карточках таинственные буквы (Fellow zoological Society – член зоологического общества). Одним словом, в нем недостает духа братства и солидарности.

То, что мы говорим об ученых, можно сказать вообще и об изобретателях. Кто не знает, ценою скольких страданий явилось на свет большинство изобретений! Бессонные ночи, недоедающая семья, недостаток инструментов и материалов для опытов – такова история жизни почти всех тех, кто доставил промышленности то, что составляет гордость цивилизации, единственную справедливую ее гордость – изобретения.

Что же предстоит сделать для того, чтобы выйти из этого положения, недостатки которого сознаются всеми? Введена была ради этого система патентов, но известно, какие она дала результаты.

Голодный изобретатель продает свой патент за несколько рублей, а тот, кто не дал ничего, кроме капитала, получает все барыши с изобретения-часто очень большие. Кроме того, патент заставляет изобретателя работать в одиночку и скрывать свой труд, который часто кончается вследствие этого неудачею, тогда как самого простого совета со стороны какого-нибудь другого человека, менее поглощенного одною основною мыслью, было бы иногда достаточно для того, чтобы сделать его изобретение плодотворным и применимым. Как и всякое другое проявление власти, патент только мешает развитию промышленности.

В теории он представляет собою возмутительную несправедливость, так как на мысль нельзя взять привилегии; на практике же он оказывается одним из крупных препятствий быстрому развитию изобретений.

Для того, чтобы развить дух изобретательности, нужно, во-первых, чтобы пробудилась мысль; нужна смелость ума, которую все наше воспитание, наоборот, ослабляет; затем нужно широкое распространение знаний, которое увеличило бы во сто раз число изобретателей; нужно, наконец, сознание, что благодаря данному изобретению человечество сделает шаг вперед, потому что именно энтузиазм или иногда даже иллюзия будущего блага вдохновляли всех великих благодетелей человечества.

Только социальная революция может дать этот толчок мысли, эту смелость ума, это знание, это убеждение в том, что работа послужит на общую пользу.

Тогда возникнут огромные мастерские, снабженные всевозможными инструментами и двигателями, огромные промышленные лаборатории, открытые для всех изобретателей. Исполнив свои обязанности по отношению к обществу, люди будут приходить сюда работать для осуществления в машинах своих идей; здесь они будут проводить свои свободные пять или шесть часов в день, здесь будут производить свои опыты, здесь будут встречаться с другими товарищами, специалистами в других отраслях промышленности, также приходящими сюда для разрешения своих вопросов; они смогут помогать друг другу, сообщать друг другу сведения, смогут получать, наконец, из столкновения различных мнений и соображений желаемый результат. И это опять-таки не мечта! Соляной Городок* в Петербурге уже пробовал однажды осуществить это, по крайней мере по отношению к технике.

Здесь была одно время хорошо обставленная мастерская, открытая для всех, где можно было располагать даром и инструментами, и двигательной силой и только за дерево и металл приходилось платить то, во что они обходились. Но рабочие приходили туда только по вечерам, уже истомленные целым днем работы в своих мастерских. Кроме того, каждый изобретатель старательно скрывал свои изобретения от посторонних взглядов из боязни патента и капитализма – этого проклятия современного общества, этого подводного камня, лежащего на пути ко всякому умственному и нравственному прогрессу.

V

А искусство? Со всех сторон слышатся жалобы на падение искусства, и мы действительно далеки от великих художников эпохи Возрождения. Техника всех искусств сделала за последнее время громадные успехи; тысячи людей, обладающих известным талантом, разрабатывают различные его отрасли, но искусство как будто бежит из цивилизованного мира! Техника совершенствуется, но вдохновение меньше чем когда бы то ни было посещает мастерские художников.

И в самом деле, откуда ему взяться? Только великая идея может вдохновлять искусство. Искусство есть творчество, оно должно смотреть в будущее, а между тем, за немногими, очень редкими исключениями, профессиональный артист слишком невежествен, слишком буржуазен для того, чтобы видеть какие-нибудь новые горизонты.

Вдохновение не может быть почерпнуто из книг; оно должно исходить из жизни, а современная жизнь дать его не может.

Рафаэль и Мурильо писали в то время, когда искание нового идеала еще могло уживаться с старыми религиозными преданиями. Они работали для украшения больших церквей – церквей, которые представляли собою дело рук нескольких поколений верующих. И эти таинственные, величавые здания, жившие жизнью окружающего их города, могли вдохновлять художника. Он работал для общенародного памятника; он обращался к толпе и из нее же черпал свое вдохновение. Он говорил с ней в том же духе, в каком говорило верующему все церковное здание – его величавые пилястры, расцвеченные окна, покрытые скульптурою двери. Теперь же самая большая честь, к какой только стремится художник,- это чтобы его картина была вставлена в золоченую рамку и повешена в каком-нибудь музее. Но что представляет современный музей? – Нечто вроде лавки старьевщика, где, как, например, в Мадридском музее Прадо, <Вознесение> Мурильо висит напротив <Нищего> Веласкеза и наискосок от его же собак Филиппа II-го. Бедные Веласкез и Мурильо! Бедные греческие статуи, которые жили в акрополях своих городов, а теперь задыхаются среди красных суконных обоев Лувра!

Когда греческий скульптор резал свой кусок мрамора, он старался вложить в него ум и сердце своей общины, своего города, республики. В его произведении воскресали все страсти, все славные предания прошлого. В настоящее время город как целое перестал существовать. Между его жителями нет никакого духовного общения. Город – не более как случайное сборище людей, не знающих друг друга, не имеющих между собою ничего общего, кроме желания обогатиться на счет других; общей родины, общей отчизны, которую представлял город в древней Греции или средневековой, не существует… Какую, в самом деле, могут иметь общую родину банкир, занимающийся международными спекуляциями, и фабричный рабочий?

Только тогда, когда данный город, данная местность, данный народ или группа народов снова будут иметь единую общественную жизнь, – только тогда искусство сможет черпать свое вдохновение из общей идеи, одухотворяющей данный город или данную федерацию. Тогда архитектор сможет создать общественное здание – не церковь, не тюрьму и не крепость; тогда художник, скульптор, резчик, орнаменталист будут знать, куда поместить свои картины, статуи или украшения, будут черпать силу из одного общего жизненного источника и будут идти рука об руку к славному будущему.

А до тех пор искусство может только прозябать.

Из всех произведений современных художников самые лучшие все-таки те, которые изображают природу – деревню и ее мирные поля и долины, море с его опасностями, горы с их величавыми видами. Но как может художник выразить поэзию деревни и полевых работ, если он только смотрел на эту поэзию, только создавал ее в своем воображении и никогда не испытывал ее сам; если он знает ее только так, как перелетная птица знает страну, над которой пролетает; если в цвете своей молодости он не ходил на заре за плугом, не знал наслаждения косца, скашивающего траву широкими взмахами косы, рядом с другими сильными товарищами-косцами, состязающимися в работе, не шел с косьбы с девушками, наполняющими воздух своим смехом и пением? Любовь к земле и к тому, что на ней произрастает, не приобретается, глядя на землю и нивы с кистью в руках; ее можно приобрести, только служа ей, а как изображать природу, не любя ее? Вот почему все, сделанное в этой области даже нашими лучшими художниками, так несовершенно и часто так неверно: в их произведениях почти всегда преобладает сентиментализм, но нигде в них не видно настоящей силы.

Чтобы пережить впечатление великолепного заката солнца, нужно видеть его, возвращаясь с работы; нужно жить с крестьянами так, как живут они. Для того, чтобы понять всю поэзию рыбной ловли, нужно быть в море вместе с рыбаком во всякие часы дня и ночи, бороться с волнами, спорить с бурей, испытать наслаждение при виде тяжело нагруженной сети и – разочарование, когда приходится возвращаться домой с пустою лодкой. Для того, чтобы знать, что такое сила человека и уметь передать ее в произведении искусства, нужно побывать на фабрике, испытать утомление и муки, но вместе с тем к наслаждение творческой работы, нужно самому ковать металл при ослепительном свете плавильной печи, нужно самому почувствовать, как живет машина. Нужно, наконец, погрузиться самому в народную жизнь, прежде чем решиться ее изображать.

Произведения художников будущего, которые будут так же жить жизнью народа как жили ею художники прошлого, не будут, очевидно, предназначаться для продаж. Они будут предназначаться для всякого рода общественных, общинных здании, где каждая картина или скульптура будет неотделимою частью живого целого, которое утратило бы свою целость без данной картины или статуи, подобно тому как картина или статуя утратили бы свой смысл, если выделить их из здания.

Тогда-то и будут приходить люди, чтобы любоваться ими, и там-то их гордая и ясная красота будет производить свое благодетельное воздействие на человеческие умы и сердца.

Для развития искусства нужно, чтобы оно было связано с промышленностью тысячами промежуточных ступеней, которые сливали бы их в одно целое, как справедливо говорили Рескин и великий социалистический поэт Моррис. Все, что окружает человека, – дома и их внутренняя обстановка, улица, общественное здание внутри и снаружи, – все должно обладать прекрасной художественной формой.

Но это будет возможно только в таком обществе, где все будут пользоваться довольством и досугом.

Тогда создадутся художественные общества, в которых каждый сможет применить свои способности, так как искусство не может обойтись без целого ряда побочных работ, чисто ручных или технических.

Эти художественные общества возьмут на себя заботу об украшении жилищ своих членов, как это сделали молодые эдинбургские художники, добровольно взявшиеся за украшение стен и потолков местной большой больницы для бедных.

Если художник или скульптор создаст произведение, вытекающее из чисто личного чувства, он подарит его любимой женщине или любимому другу. И не будет ли такое произведение, созданное с любовью, несравненно выше тех картин, которые пишутся, и статуй, которые лепятся теперь для удовлетворения тщеславия всяких буржуа и банкиров только потому, что они могут заплатить за них много денег?

То же будет и со всеми другими удовольствиями, которых человек ищет помимо необходимого. Тот, кому захочется иметь рояль, войдет в общество людей, фабрикующих музыкальные инструменты.

Там он будет отдавать этому делу часть остающейся у него свободной половины дня. Какое бы ремесло он ни знал, лишь бы знал его в совершенстве, он сумеет приложить свою руку к фабрикации рояля, – и через несколько времени он получит желанный рояль. Если его привлекает изучение астрономии, он присоединится к обществу астрономов, в которые будут входить и философы, и наблюдатели, и вычислители, и фотографы, и художники, выделывающие астрономические инструменты, и ученые, и любители, – и он получит нужный ему телескоп, а сам, в свою очередь, внесет свою долю труда в общее дело, потому что астрономическая обсерватория так же нуждается в работе каменщика, столяра, литейщика, механика, как и в работе мастера-художника, завершающего выделку оптического инструмента нарезкою делений.

Одним словом, тех пяти или шести часов, которыми будет располагать каждый после того, как он отдаст несколько часов производству необходимого, будет более чем достаточно для удовлетворения всех бесконечно разнообразных потребностей, составляющих роскошь. Тысячи обществ возьмут на себя эту обязанность. То, что теперь является привилегией ничтожного меньшинства, станет доступным для всех. Роскошь перестанет быть глупым и кричащим удовлетворением тщеславного буржуа и станет удовлетворением действительно художественного вкуса.

Счастье всех от этого только увеличится. В труде сообща, с легким сердцем, в виду достижений желанной цели – книги, произведения искусства или предмета роскоши, – человек найдет ту побудительную силу, тот необходимый отдых, который делает жизнь приятной.

Когда мы работаем для уничтожения различия между господами и их рабами, мы работаем, следовательно, для счастья как тех, так и других – для счастья всего человечества.
ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫЙ ТРУД

I

Когда социалисты говорят, что общество, освободившееся от капитала, может сделать труд приятным и уничтожить всякую работу, внушающую отвращение или вредную для здоровья, над ними обыкновенно смеются. А между тем мы уже теперь видим поразительные успехи в этом направлении; причем везде, где были введены такого рода улучшения, хозяевам оставалось только радоваться происходящему вследствие этого сбережению сил.

Завод и фабрику можно, несомненна, сделать такими же здоровыми и привлекательными, как научную лабораторию; и нет сомнения также, что сделать это бывает выгодно во всех отношениях. В просторном помещении, при хорошем воздухе работа идет лучше, и легче находят себе применение различные мелкие усовершенствования, ведущие к сбережению времени и труда. И если в наше время помещения большей части фабрик так грязны и нездоровы, то это происходит оттого, что при постройке их рабочий совершенно не принимался во внимание и человеческие силы тратятся в них самым нелепым образом.

Однако уже и теперь – хотя пока еще в виде редкого исключения – можно видеть кое-где фабрики настолько хорошо обставленные, что работать там было бы вполне приятно, если бы только работа не продолжалась больше четырех или пяти часов в день и если бы каждый мог вносить в нее некоторое разнообразие сообразно своим наклонностям.

Мы можем указать, например, на один завод – к сожалению, занимающийся изготовлением военных снарядов и орудий, – который в смысле разумной санитарной организации не оставляет желать ничего лучшего. Он занимает площадь в двадцать десятин, из которых пятнадцать покрыты стеклянной крышей. Пол сделан из огнеупорного кирпича и так же чист, как в домике какого-нибудь рудокопа, а стеклянную крышу тщательно моют специально занимающиеся этим рабочие. На этом заводе выковывают стальные слитки весом до 1200 пудов, но присутствие огромной печи, внутри которой температура доходит до тысячи градусов, не чувствуется даже в тридцати шагах от нее: вы замечаете ее только тогда, когда раскаленная стальная масса выходит из пасти чудовища. И этим чудовищем управляют всего трое или четверо рабочих, которые открывают то один, то другой кран, причем силою давления воды в трубах приводятся в движение огромные рычаги.

Вы входите в этот завод, ожидая, что вас сейчас же оглушит стук молотов, и видите, что молотов вовсе нет: огромнейшие пушки весом в 6000 пудов и оси больших пароходов выковываются просто давлением молотов, приводимых в движение давлением воды в трубах. Для сдавливания металлической массы рабочий, вместо того чтобы ковать, просто повертывает кран. И при такой гидравлической ковке металлическая масса становится более ровною и без изломов, какова бы ни была ее толщина.

Вы ждете ужасного лязга и грохота машин, а между тем видите, что машины разрезывают металлические массы в пять сажень длиною так же беззвучно, как будто они резали кусок сыра. А когда мы поделились нашим впечатлением с сопровождавшим нас инженером, он спокойно ответил:

<Для нас это вопрос экономии. Вот эта машина, например, строгающая сталь, служит нам уже сорок два года; если же ее части были бы плохо подобраны или слишком слабы и оттого трещали и скрипели бы при каждом движении, она не прослужила бы и десяти лет! Вас удивляют плавильные печи? К чему же терять теплоту, вместо того чтобы ею пользоваться для самой же печи? Это был бы совершенно лишний расход. В самом деле, зачем заставлять кочегаров жариться, когда теряемая путем лучеиспускания теплота представляет собою целые тонны угля? Такою же лишнею тратою были бы и молоты, заставлявшие прежде дрожать все здания на двадцать верст в окружности. Ковка давлением гораздо лучше, чем ударом, и стоит она дешевле, потому что потери меньше. Просторное помещение вокруг станков? хорошее освещение? чистота? - все это чистейший расчет. Человек работает лучше, когда он хорошо видит и когда ему не тесно. Вот в нашем прежнем помещении, в городе, у нас действительно все было очень скверно. Теснота - ужасная. Вы знаете, как страшно дорого стоит там земля из-за жадности землевладельцев>.

То же самое можно сказать и об угольных копях. Всякий знает, хотя бы из романа Золя или из газет, что представляют собою теперь угольные копи. Между тем и будущем, когда копи будут хорошо проветриваться, температура в них будет такая же ровная, как теперь в рабочей комнате; не будет в них лошадей, осужденных всю жизнь прожить и умереть под землей, так как вагонеты с углем будут передвигаться либо по бесконечному стальному канату, приводимому в движение у входа в копь, либо электричеством; везде будут вентиляторы, и взрывы станут невозможными. И это также не мечта; в Англии уже существуют несколько таких копей, и одну из них, где все устроено именно так, мне удалось осмотреть. И здесь так же, как на заводе, хорошее санитарное устройство привело к громадной экономии в расходах. Несмотря на свою большую глубину (210 сажень), эта копь дает тысячу тонн угля в день всего с двумястами рабочих, т. е. пять тонн (300 пудов) в день на каждого рабочего, между тем как во всех двух тысячах копей Англии среднее количество добываемого каждым рабочим угля едва доходит до 300 тонн в год, т. е. всего 60 пудов в день.

Можно было бы привести еще много других примеров в доказательство того, что по крайней мере по отношению к устройству материальной обстановки мысль Фурье о <привлекательном труде> далеко не составляет неосуществимую мечту. Но социалисты так много уже писали об этом, что в настоящее время все признают, что заводы, фабрики или копи возможно сделать такими же чистыми, как лучшие лаборатории современных университетов, и что чем лучше они будут устроены в этом отношении, тем производительнее будет человеческий труд.

Неужели же после этого можно сомневаться в том, что в обществе равных, в обществе, где <рабочие руки> не будут продаваться из-за куска хлеба, – труд станет на самом деле отдыхом и удовольствием? Всякая нездоровая или противная работа исчезнет, потому что при этих новых условиях она несомненно окажется вредной для всего общества в целом. Такой работой могут заниматься рабы; свободный же человек создаст новые условия труда – труда привлекательного и несравненно более производительного.

То же будет и с домашними работами, которые теперь общество взваливает на женщину – этого страдальца за все человечество.

II

Общество, возрожденное революцией, сумеет уничтожить и домашнее рабство – последнюю форму рабства, которая вместе с тем, может быть, и самая упорная, потому что она самая старинная. Но освобожденное общество примется за это иначе, чем это думали государственные коммунисты – обожатели суровой власти с их аракчеевскими <армиями труда>.

Миллионы человеческих существ никогда не согласятся жить в фаланстере. Правда, даже наименее общительный человек испытывает по временам потребность встречаться с другими людьми для общего труда – труда, который становится более привлекательным, если человек чувствует себя при этом частью одного огромного целого. Но часы досуга, посвящаемые отдыху и близким людям, – дело гораздо более личное. А между тем фаланстеры, и даже фамилистеры * не считаются с этой потребностью или если и считаются, то пытаются удовлетворить ей искусственным образом.

Фаланстер, который, в сущности, представляет не что иное, как огромную гостиницу, может нравиться некоторым, или даже всем в известные периоды их жизни; но огромное большинство людей все-таки предпочитает жизнь семейную (конечно, семейную жизнь будущего). Люди больше любят отдельные квартиры, а норманская и англосаксонская раса предпочитают даже отдельные домики из четырех, пяти или более комнат, в которых можно жить своей семьей или в тесном кружке друзей.

Фаланстер может быть хорош иногда, но он оказался бы очень плох, если бы стал общим правилом.

Человеческая природа требует, чтобы часы, проводимые в обществе, чередовались с часами одиночества. Одно из самых ужасных мучений в тюрьме состоит именно в невозможности остаться одному, точно так же как одиночное заключение становится, в свою очередь, пыткой, когда оно не чередуется с временами, проводимыми в обществе других.

Нам говорят иногда, что жизнь в фаланстере экономнее, но это – самая мелочная и пустая экономия.

Настоящая, единственно разумная экономия состоит в том, чтобы сделать жизнь приятной для всех, потому что, когда человек доволен жизнью, он производит неизмеримо больше, чем когда он проклинает все окружающее*.

Другие социалисты отрицают фаланстеры, но когда их спрашивают, как устроить домашние работы, они отвечают: <Всякий будет делать свою работу сам. Управляется же моя жена с домашней работой, ну и барыни будут делать то же самое>. А если вы имеете дело с играющим в социализм буржуа, то он обращается с приятной улыбкой к жене и говорит: <Не правда ли, душечка, ты отлично обошлась бы без прислуги в социалистическом обществе? Ты, конечно, стала бы работать, как жена нашего приятеля Павла Иваныча или бравого столяра Ивана Петровича?>

* Коммунисты Молодой Икарии поняли, по-видимому, как важно предоставить людям свободу выбора в ежедневном общении их между собою помимо работы. Идеал религиозных коммунистов был всегда связан с общей трапезой; первые христиане именно в общей трапезе выражали свое присоединение к христианству, и следы этого до сих пор сохранились в причастии. Молодые Икарийцы порвали с этой религиозной традицией. Они обедают все в одной комнате, но за отдельными столиками, где люди усаживаются, смотря по своим личным симпатиям. Коммунисты, живущие в Анаме, имеют свои отдельные домики и обедают у себя, хотя всю нужную им провизию берут в общинных магазинах – сколько кто хочет.

На что жена отвечает с кисло-сладкой улыбкой: <Конечно, дружок>,- а про себя думает в то же время, что, к счастью, это будет еще не так скоро.

Будь то служанка или жена, мужчина всегда рассчитывает взвалить домашние работы на женщину.

Но женщина, с своей стороны, тоже начинает требовать наконец своей доли в освобождении человечества. Она больше не хочет быть вьючным животным своего дома; довольно с нее и того, что она столько лет своей жизни отдает на воспитание детей. Она не хочет быть в доме кухаркой, судомойкой, горничной! Впереди всех других идут в своих требованиях американки, и в Соединенных Штатах слышатся повсюду жалобы па недостаток женщин, готовых заниматься домашними работами.

Барыни предпочитают искусство, политику, литературу или какие-нибудь забавы; работницы, с своей стороны, делают то же самое, и повсюду слышатся охи да вздохи насчет невозможности найти <прислугу>. В Соединенных Штатах мало встречаешь американок, которые согласились бы на рабство домашней прислуги.

Решение вопроса подсказывается, впрочем, самою жизнью, и это решение, как водится, очень просто.

Машина берет на себя три четверти всех хозяйственных работ.

Вы чистите сами свою обувь и знаете, какое это нелепое занятие. Водить двадцать или тридцать раз щеткой по сапогу, – что может быть глупее этого? Только потому, что миллионы европейцев, мужчин и женщин, вынуждены продавать себя для исполнения этой работы за какое-нибудь логовище и скудное пропитание, только потому, что женщина чувствует себя рабою, возможно, чтобы целые миллионы рук проделывали каждодневно эту глупейшую операцию.

А между тем у парикмахеров уже имеются машинные круглые щетки для приглаживания как ровных, так и взъерошенных волос. Почему же, в таком случае, не приложить того же приема и к другой оконечности человеческого тела? Отчего же нет? И действительно, так и делают. В больших американских и европейских гостиницах уже входит в употребление такая машина для чистки сапог, и эта машина распространяется и помимо гостиниц. Так, например, в Англии в некоторых больших школах, где мальчики живут по пятидесяти и даже по двести человек у учителей, начальники этих пансионов сдают чистку сапог особому предпринимателю, который берет на себя вычистить каждое утро на машине тысячу пар сапог. И это оказывается, конечно, выгоднее, чем держать сотни служанок специально для этого глупейшего занятия. Один знакомый мне бывший сапожник собирает с вечера всю эту груду сапог, а утром рассылает их вычищенными на машине.

А возьмите мытье посуды. Есть ли где-нибудь такая хозяйка, которая любила бы эту работу – скучную и грязную, которая только потому исполняется руками, что труд домашней рабыни считается ни во что?

В Америке и этот рабский труд начинает понемногу заменяться более осмысленным трудом. Есть города, где горячая вода так же проведена в дома, как у нас холодная, и это уже облегчает решение вопроса. А одна женщина, г-жа Кокрэн, разрешила его наполовину: изобретенная ею машина моет, вытирает и сушит двадцать дюжин тарелок или блюд меньше чем в три минуты. Такие машины производятся в Иллинойсе и продаются по ценам, доступным для более многочисленных семейств.

Что же касается маленьких семей, то они со временем будут отдавать свою посуду в мойку так же, как теперь отдаются уже башмаки для чистки, – причем, вероятно, обе эти функции будет брать на себя одно и то же учреждение.

Женщины чистят ножи, сдирают себе кожу с рук, выжимая белье, метут полы и чистят ковры, поднимая облака пыли, которую потом нужно с большим трудом удалять из всех щелей, куда она садится, но все это делается так по сию пору только потому, что женщина продолжает быть рабыней.

Между тем вся эта работа уже могла бы выполняться гораздо лучше машиной. А когда во все дома будет проведена двигательная сила, тогда всевозможные машины, упрощенные так, чтобы они занимали немного места, вступят в свои права. Машина, высасывающая пыль, впрочем, уже выдумана.

Заметим, что сами по себе все такие машины стоят очень недорого, и если теперь мы платим за них так много, то это зависит от того, что они мало распространены, а главное – что всевозможные господа, спекулирующие на земле, на сыром материале, на фабрикации, на продаже, на налогах и т. д., берут с нас по крайней мере в три или четыре раз дороже действительной стоимости, наживаясь каждый на всякой вновь возникающей потребности.

Но маленькие машины, которые можно иметь в каждом доме и квартире, не есть еще последнее слово в освобождении домашнего труда. Семья должна выйти из своей теперешней обособленности, соединиться в артель с другими семьями, чтобы сообща делать ту работу, которая теперь делается в каждой семье порознь.

В самом деле, будущее вовсе не в том, чтобы в каждой семье была одна машина для чистки сапог, другая для мытья тарелок, третья для стирки белья и т. д. Будущее принадлежит одной общей печи, которая отапливает все комнаты целого квартала и таким образом избавляет от необходимости разводить сотни огней. Так и делается уже в некоторых американских городах; из общей печи проводится по трубам во все дома и во все комнаты горячая вода, и чтобы изменить температуру комнаты, достаточно повернуть кран. Если же вы хотите развести в какой-нибудь комнате огонь, то вы может зажечь газ или электрическую печь в вашем камине. Вся огромная работа чистки каминов и поддерживания в них огня, которая поглощает миллионы рабочих рук в Англии, таким образом понемногу исчезает, а женщины хорошо знают, сколько времени теперешние камины отнимают у них.

Свеча, лампа и даже газ уже отживают свой век. Существуют целые города, где достаточно нажать пуговку, чтобы получить свет, и весь вопрос об электрическом освещении сводится теперь на то, как отделаться от целой армии монополистов, повсеместно захвативших (при помощи государства) электрическое освещение в свои руки.

Наконец, – опять-таки в Америке – идет уже речь об образовании таких обществ, которые почти вполне могли бы устранить домашнюю работу. Для этого достаточно было бы одного такого учреждения для каждой группы домов. Особая повозка приезжала бы за корзинами подлежащих чистке сапог, за грязной посудой, за бельем, за мелкими вещами, которые нужно чистить (если это стоит того), за коврами – и на другой день привозила бы уже исполненную, и хорошо исполненную, работу. А в час утреннего завтрака на вашем столе мог бы появиться горячий чай или кофе и весь завтрак.

В самом же деле, посмотрите, что делается теперь. Между двенадцатью и двумя часами дня миллионов тридцать американцев и миллионов двадцать англичан съедают кусок жареной говядины или баранины или вареной свинины – изредка курицы или рыбы – и порцию картофеля и тех или других овощей, смотря по времени года. И так делают они изо дня в день и из года в год, изредка разнообразя чем-нибудь свой обед. Для того чтобы сжарить это мясо и сварить эти овощи, по крайней мере десять миллионов огней горят в течение двух или трех часов и десять миллионов женщин тратят время на приготовление этих обедов, в которые, в общем, входит не больше десяти различных кушаний.

<Пятьдесят огней, - пишет одна американка, - там, где достаточно было бы одного!> Завтракайте, если хотите, у себя дома, в семье, со своими детьми; но зачем, скажите пожалуйста, этим пятидесяти женщинам терять каждое утро два-три часа на приготовление такого немудреного обеда? Выбирайте себе сами кусок говядины или баранины, если уж вы такой лакомка, приправляйте себе сами овощи, если вы предпочитаете тот или другой соус. Но пусть будет всего одна большая кухня и одна хорошо устроенная плита, чтобы сжарить мясо и сварить эти овощи на пятьдесят семей!

Жить, как мы теперь живем, конечно, бессмысленно; но происходит это оттого, что труд женщины никогда ни во что не ставился; оттого, что до сих пор, даже люди, стремящиеся к освобождению <человечества>, никогда в своих освободительных мечтаниях не принимали во внимание женщину; оттого, что они считают несовместимым со своим мужским достоинством думать <об этих кухонных делах>, которые поэтому и взваливают, как на вьючное животное, на женщину.

Освободить женщину не значит открывать ей двери университета, суда или парламента, потому что освобожденная женщина всегда взваливает домашний труд на какую-нибудь другую женщину.

Освободить женщину – значит избавить ее от отупляющего труда кухни и прачечной; это значит устроиться так, чтобы дать ей возможность, кормя и выращивая своих детей, вместе с тем, иметь достаточно свободного времени, чтобы принимать участие в общественной жизни.

И это осуществится, это уже начинает осуществляться. Мы же должны помнить, что революция, которая будет только наслаждаться красивыми фразами о Свободе, Равенстве и Братстве, но сохранит домашнее рабство женщины, не будет настоящей революцией. Целой половине человечества, находящейся в кухонном рабстве, пришлось бы впоследствии начать свою революцию, чтобы освободить себя от другой половины.

СВОБОДНОЕ СОГЛАШЕНИЕ

I

Унаследованные нами предрассудки и все наше совершенно ложно поставленное воспитание и образование так приучили нас видеть повсюду правительство, закон и суд, что в конце концов мы начинаем думать, что если бы не постоянная бдительность полиции и властей, то люди перегрызлись бы, как дикие звери, и что если бы государственная власть вдруг рухнула, то на земле водворился бы полный хаос. Так нас учили; а мы, как добрые школяры, так и твердим вослед за <большими>. А между тем мы проходим, совершенно не замечая того, мимо тысяч различных учреждений, созданных людьми без всякого вмешательства закона, – учреждений, которые достигают гораздо более значительных результатов, чем все то, что происходит под правительственной опекой.

Откройте любую ежедневную газету. Ее страницы посвящены почти исключительно действиям правительства и политическим соображениям. Прочти ее какой-нибудь китаец, – и он подумает, что в Европе ничего не делается без приказания свыше. Но попробуйте найти в такой газете что-нибудь, касающееся тех учреждений, которые возникают, растут и развиваются помимо правительственных предписаний,- и вы не найдете ничего или почти ничего. Если в ней и есть отдел <Разных происшествий>, то только потому, что они имеют касательство к полиции. О какой-нибудь семейной драме или о каком-нибудь акте протеста упоминается только в том случае, если в дело вмешалась полиция.

Триста пятьдесят миллионов европейцев живут изо дня в день, любя или ненавидя друг друга, работают или прокучивают свои <доходы>, страдают или наслаждаются жизнью, но их жизнь (если не считать литературы, театра и спорта) остается совершенно неизвестной для газет, покуда в нее так или иначе не вмешается правительство.

То же самое можно сказать и об истории. Мы знаем до мельчайших подробностей жизнь какого-нибудь короля или парламента; история сохранила для нас все хорошие или дурные речи, произносившиеся в разных говорильнях и – как заметил мне один старый парламентарный английский политик, – никогда еще не повлиявшие при голосовании ни на один <голос>. Визит, сделанный одним королем другому, хорошее или дурное расположение духа того или иного министра, его остроты и его <интрижки> – все это тщательно сохраняется историею для потомства. Но попробуйте восстановить повседневную жизнь средневекового города или познакомиться с механизмом того громадного обмена товаров, который происходил между ганзейскими городами, или узнать, как город Руан строил свой собор, не имея на то казенных миллионов,- и вы увидите, как это трудно. Истории известно, в какие дни у такого-то великого короля был насморк, но созидательною деятельностью народа, вне ратуши и парламента, она не любит заниматься. Если даже какой-нибудь ученый посвящает свою жизнь этим вопросам, то его труды остаются неизвестными, между тем как истории политические, которые неверны уже потому, что говорят только об одной стороне жизни обществ, <плодятся год от году>, читаются и преподаются в школах.

И, устремив все свое внимание на парламенты, министров и королей, мы даже не замечаем той громадной работы, которая совершается ежедневно повсюду свободными группами людей, – работы, которая именно и составляет заслугу нашего века.

Вот почему мы постараемся отметить хоть некоторые из наиболее ярких проявлений этой созидательной работы и показать, что без всяких правительств люди отлично умеют – если только их интересы не совершенно противоположны – приходить к соглашению для совместного действия, даже в очень сложных вопросах.

Конечно, в современном обществе, основанном на частной собственности, т. е. на грабеже и на узком, следовательно, бессмысленном индивидуализме, этого рода явления должны быть очень ограничены. Соглашение между людьми не всегда бывает совершенно свободно и часто имеет в виду мелочную или даже вредную цель. Но мы ищем не примеров для слепого подражания, которых современное общество и не могло бы нам дать: мы хотим показать, что несмотря на гнетущий нас индивидуализм, в нашей жизни все-таки находится обширное поле для свободного соглашения и что обойтись без правительства гораздо легче, чем кажется. Если люди, которых основное начало жизни выражается словами: <каждый - для себя>, могут вступать в соглашения и вести крупные дела, не назначая над собою капрала, то не легче ли согласиться людям, имеющим общую, общественную цель?

Мы уже раз указывали на пример железных дорог, но остановимся несколько на нем. Как известно, Европа покрыта сетью железных дорог около 300000 верст длиною, и по этой сети можно путешествовать теперь с севера на юг и от Кале до Константинополя без всякой остановки, часто даже не пересаживаясь из вагона в вагон (если ехать со скорым поездом). Мало того: посылка, сданная на каком бы то ни было вокзале, дойдет до человека, которому она предназначается, где бы он ни был, в Турции или в Азии; отправителю достаточно написать место назначения на клочке бумаги.

Этих результатов можно было достигнуть двояким путем. Какой-нибудь Наполеон, Бисмарк или другой воитель мог завоевать всю Европу, и, сидя где-нибудь в Париже или Берлине, он мог бы начертить на карте линии железных дорог и распорядиться порядком движения поездов. Коронованный идиот, Николай I, мечтал поступить именно так. Когда ему представили различные проекты железной дороги между Москвою и Петербургом, он взял линейку, провел по карте России прямую линию между обеими столицами и сказал: <Вот вам линия железной дороги>. Дорогу так и построили – по прямой линии, засыпая овраги и воздвигая мосты, которые через несколько лет пришлось бросить, потратив таким образом неистовые деньги на каждую версту пути.

Это один из возможных способов; но на деле железные дороги почти везде создались совершенно иначе. Они строились по частям; затем эти части связывались между собою, и наконец многочисленные компании, которым принадлежали эти части, сговаривались относительно того, как согласовать часы прихода и отхода поездов так, чтобы можно было перевозить товары по всевозможным направлениям, не выгружая их каждый раз, когда приходится переезжать с одной сети дорог на другую.

И все это было устроено путем свободного соглашения,- путем обмена писем и предложений, путем съездов, на которые представители являлись не для того, чтобы написать закон, обязательный для всех, а для того, чтобы, обсудивши разные вопросы, вернуться затем каждый к своей компании с проектом соглашения, которое можно было принять или отвергнуть.

Конечно, были и затруднения; встречались упорные люди, которых трудно было убедить. Но общий интерес в конце концов примирил всех, причем для покорения упорствующих не оказалось никакой надобности призывать на помощь начальство и солдат.

Эта гигантская железнодорожная сеть и происходящее по ней огромное движение товаров представляют собою, несомненно, самую характерную черту нашего века, и все это – дело свободного соглашения. Если бы кто-нибудь предсказал пятьдесят лет тому назад, что объединение совершится этим путем, наши деды приняли бы его за помешанного.- <Никогда,- воскликнули бы они, - вам не удастся привести к соглашению сто акционерных компаний! Это - сказка, утопия! Установить единство действия можно только при помощи центрального управления, с директором, умеющим заставить себе повиноваться!>

И вот, всего интереснее в этом деле именно то, что для европейских железных дорог не существует ничего подобного центральному управлению: ни министра европейских железных дорог, ни диктатора, ни европейского парламента, ни даже управляющего комитета! Все делается путем договора.

Когда какой-нибудь государственник говорит нам, что <никогда нельзя будет обойтись без центрального правительства, хотя бы для управления движением товаров>, мы можем, поэтому, спросить его:

<А как же обходятся без него европейские железные дороги? Каким образом им удается перевозить по всей Европе миллионы путешественников и целые горы товаров? Если железнодорожные компании могли столковаться между собою, то почему же не смогут столковаться таким же образом и рабочие, когда они завладеют железнодорожными линиями? И если петербургско-варшавская и парижско-бельфорская компании могут действовать с необходимым единством без всякого начальства над ними, то почему же такое начальство непременно должно существовать в обществе, состоящем из групп свободных работников? Неужели, по-вашему, мошенникам легче вступить в соглашение, чем честным людям?>

II

Когда мы стараемся показать на примерах, что даже и теперь, несмотря на несправедливость, лежащую в основе современного общественного устройства, люди отлично могут – если только их интересы не прямо противоположны – прийти к соглашению без всякого вмешательства власти, то мы заранее знаем, какие нам выставят возражения.

Все эти примеры, конечно, имеют один общий недостаток, потому что теперь нельзя указать ни одной организации, которая не основывалась бы на эксплоатации слабого сильным, бедного богатым. Вот почему государственники не преминут возразить нам, со свойственной им логичностью: <Вы видите, что для того, чтобы положить конец этой эксплоатации, необходимо государственное вмешательство!>

Но они забывают уроки истории; они не говорят о том, насколько само государство содействовало ухудшению положения, создавая пролетариат и отдавая этот пролетариат во власть эксплоататоров.

Они забывают также решить вопрос о том, возможно ли прекратить эксплоатацию, пока не исчезнут ее основные причины: частное владение капиталом и бедность, на две трети созданная государством?

Мы легко можем предвидеть поэтому, что по поводу согласия между железнодорожными компаниями нам скажут: <Разве вы не видите, как эти компании грабят пассажиров, как они угнетают своих служащих? Должно же государство вмешаться и взять под свою защиту публику!>

Но мы уже много раз повторяли, что все эти злоупотребления будут существовать до тех пор, пока существуют капиталисты. Между тем это якобы благодетельное государство само дало в руки компаниям ту страшную силу, которой они теперь пользуются. Не оно ли давало им концессии и гарантии? Не оно ли посылало войска против начинавших стачку железнодорожных рабочих? А вначале (в России это бывает еще и до сих пор) разве оно не доводило железнодорожную монополию до того, что запрещало говорить в печати о несчастных случаях на железных дорогах, чтобы не понижать цену на гарантированные им акции? Разве не оно содействовало той монополии, которая сделала разных Вандербильтов, Поляковых и директоров Парижской-Лионской-Средиземной дороги и дороги Сен-Готардской <королями нашего времени>?

Поэтому, когда мы приводим в пример соглашение, молчаливо установившееся между железнодорожными компаниями, мы вовсе не считаем его экономическим идеалом или хотя бы даже идеалом промышленным. Мы этим хотим только показать, что если капиталисты, не имеющие никакой другой цели, кроме увеличения своих личных доходов на чужой счет, могут эксплоатировать железные дороги, не создавая для этого никакого международного начальства, то почему же общества, состоящие из рабочих, не смогут сделать того же самого, и даже устроиться лучше, не прибегая к назначению министра европейских железных дорог?

Существует еще одно возражение, по-видимому, более серьезное. Нам могут сказать, что соглашение, о котором мы говорим, нельзя назвать вполне свободным, потому что крупные компании всегда навязывают свою волю мелким. Можно, например, указать на одну из богатых компаний, которая заставляет пассажиров, направляющихся из Парижа в Базель, ехать через Кельн вместо Лейпцига или отправляет товары так, что им приходится делать круг в сто или двести верст (при больших расстояниях) ради выгоды могущественных акционеров; или же, наконец, прямо разоряет другие, второстепенные линии. В Соединенных Штатах как пассажирам, так и товарам приходилось иногда следовать самым невероятным маршрутом ради того, чтобы доллары попадали в карманы какого-нибудь Вандербильта.

Но ответ на это возражение – тот же самый. До тех пор, пока существует капитал, крупный капитал всегда будет подавлять мелкий. Однако следует помнить, что это угнетение происходит не только благодаря капиталу: в действительности крупные компании могут угнетать мелкие главным образом вследствие поддержки со стороны государства, создающего монополии в их пользу. Половина, если не две трети власти крупного капитала состоит в настоящее время в его власти над правительствами, не только у нас в России, но и в Соединенных Штатах и Канаде.

Маркс очень хорошо показал, как английское законодательство сделало все возможное для того, чтобы разорить мелкое производство, довести до нищеты крестьянина и предоставить в распоряжение крупных промышленников целые армии бедняков, вынужденных работать за какую угодно плату. Совершенно то же можно сказать и о законодательстве, касающемся железных дорог.

Стратегические линии, линий, получающие субсидии, линии, имеющие монополию перевозки международной корреспонденции,- все было пущено в интересах крупных финансистов. Когда Ротшильд – которому должны все европейские государства – вкладывает свои капиталы в ту или другую железную дорогу, то его верноподданные – министры, короли и президенты республик – немедленно делают все, чтобы доставить этой линии возможно большие барыши. Без этой прислуги Ротшильд потерял бы девять десятых своей силы.

В Соединенных Штатах (в этой демократической стране, которую социалисты-государственники иногда выставляют нам как идеал) во всем, что касается железных дорог, царствует самое наглое мошенничество. Беспрестанно приходится читать, что та или другая компания убивает своих конкурентов очень низкими тарифами, потому что она получает, с другой стороны, выгоды от земель, которые она при помощи взяток получила от государства. Недавно изданные сведения относительно перевозки американской пшеницы показывают воочию, насколько велико в этой эксплоатации слабого сильным участие государства.

Государство и здесь увеличило в десять, во сто раз силу крупного капитала. И когда мы видим, что синдикатам железнодорожных компаний (опять-таки представляющим собою результат свободного соглашения) удается иногда защитить мелкие компании от крупных, то мы можем только удивляться, какой внутренней силой должно обладать само по себе это свободное соглашение, чтобы достигнуть таких результатов, несмотря на всемогущество крупного капитала, которому при этом помогает государство.

В самом деле, мелким компаниям постоянно удается существовать, несмотря на пристрастное отношение со стороны государства к крупным компаниям. Во Франции мы находим, благодаря ее централизации, всего пять или шесть крупных компаний, но в Великобритании существует более 110 компаний, которые, несомненно, гораздо быстрее перевозят товары и пассажиров, чем французские и немецкие железные дороги.

Кроме того, вопрос вовсе не в том. Крупный капитал всегда может – с помощью государства – подавить мелкий, если только ему это выгодно; но нас интересует в этом самый факт соглашения между сотнями компаний, ж владеющих европейскими железными дорогами, – соглашения, которое установилось непосредственно, помимо всякого вмешательства центрального правительства, без законов, изданных для различных обществ. Оно создалось посредством съездов, на которые собирались представители компаний, где они обсуждали между собою дело и откуда возвращались к своим доверителям не с законами, а с проектами соглашений. Это совершенно новый принцип, противоположный принципу правительственному – и монархическому, и республиканскому, и самодержавному, и представительному. Это – нововведение, которое пока еще робко проникает в европейские нравы, но уже имеет за собою великое будущее.

III

Сколько раз нам случалось встречаться в произведениях социалистов-государственников с такого рода восклицаниями: <А кто же возьмет в будущем обществе регулирование движения товаров по каналам? Что если кому-нибудь из ваших анархистов придет в голову поставить свою баржу поперек канала и преградить дорогу целой тысяче пароходов? Кто же его образумит?>

Нужно сознаться, что это – предположение довольно фантастическое. Но нам могут сказать еще вот что! <А что если какая-нибудь община или группа захочет, чтобы ее баржа шла впереди всех остальных? Эти люди займут в таком случае весь канал, причем они, может быть, везут камни, в то время как какой-нибудь хлебный груз, предназначающийся для другой общины, не сможет двигаться? Кто же как не правительство внесет порядок в движение судов?>

Действительная жизнь показала, однако, опять-таки, что и здесь, как и в других случаях, вполне возможно обойтись без правительства. Свободное соглашение, свободная организация отлично заменяют дорогостоящий и вредный государственный механизм и выполняют ту же задачу лучше его.

Известно, какое большое значение имеют каналы для Голландии: они заменяют для нее дороги. Известно также, какое количество товаров перевозится по ним: все то, что у нас перевозится по железным или шоссейным дорогам, перевозится там по каналам. Вот уж где люди могли бы драться между собою из-за того, чья баржа пройдет первая! Вот где правительство должно бы непременно вмешаться для внесения в дело порядка!

Однако это не так. Практические голландцы давно уже нашли способ устроиться иначе, образовав ряд гильдий или синдикатов перевозчиков,- ряд свободных союзов, создавшихся под влиянием потребностей судоходства. Суда записываются в известном порядке и идут одно за другим поочередно. Ни одно из них не должно перегонять остальные под угрозой исключения из общества.

Ни одно из них не имеет права останавливаться в гаванях больше чем на известное число часов в день; и если за это время оно не найдет себе груза – все равно оно должно сняться пустым и уступить свое место следующим. Таким образом устраняется слишком большое скопление судов.

Заметим при этом, что состязание между предпринимателями – неизбежное последствие частной собственности – остается в полной сила и что если это состояние устранить, то соглашение сделается еще более дружественным, еще более основанным на справедливости.

Само собою разумеется, что всякий собственник парохода имеет право пристать или не пристать к артели судохозяев: это – его дело. Большинство, однако, предпочло присоединиться. И такого рода артели представляют столько выгод, что они распространились теперь и на Рейне, на Везере, на Одере, до самого Берлина. Перевозчики не стали ждать, пока какой-нибудь Бисмарк присоединит Голландию к Германии и назначит своего Ober-Haupt-General-Staats-Kanal-Navigations-Rath’a * с соответственным количеством нашивок на мундире. Они предпочли прибегнуть к международному соглашению. Мало того: многие из собственников кораблей, путешествующих между немецкими, скандинавскими и русскими портами, также пристали к этим синдикатам, чтобы урегулировать перевозку товаров по Балтийскому морю и внести некоторую гармонию в движение кораблей. И все эти артели, свободно возникшие и принимающие лишь добровольно присоединяющихся к ним членов, не имеют ничего общего ни с каким правительством.

Возможно, и даже очень вероятно, что и здесь крупный капитал угнетает мелкий. Возможно также, что у самого синдиката существует стремление обратиться в монополию – особенно при благосклонном покровительстве государства, которое не замедлит вмешаться в это дело. Но не нужно забывать, что в настоящее время члены этих синдикатов не имеют никаких других интересов, кроме чисто личных.

Если же каждый перевозчик будет вынужден, в силу обобществления производства, потребления и обмена, состоять членом целой сотни других союзов, необходимых для удовлетворения его потребностей; если сами суда будут принадлежать целым общинам, городам и союзам, – то дело будет обстоять совершенно иначе. Группа перевозчиков, сильная, пока речь идет о водных сообщениях, почувствует себя слабой на суше и должна будет умерить свои требования, чтобы войти в сношения с железными дорогами, а также с производительными, потребительными и всякими другими группами.

Как бы то ни было, даже не заглядывая в будущее, мы видим здесь еще один пример добровольно возникшего объединения, обходящегося без правителя. Возьмем еще несколько примеров.

Раз мы уже говорим о судах, то укажем и на одну из самых лучших организаций, создавшихся в наш век, – одну из тех, которыми по справедливости мы можем гордиться, а именно на английское общество для спасения на водах (Lifeboat Association).

Как известно, больше тысячи судов ежегодно оказываются разбитыми бурей у английских берегов. В открытом море хорошее судно мало боится бури; главные же опасности ждут его, когда оно подходит к берегам: быстрые течения, которые лишают возможности управлять судном, туманы, подводные камни, мели.

Даже в те времена, когда прибрежные жители нарочно зажигали огни с целью завлечь корабли на подводные камни, а затем завладеть их грузом, – даже тогда они делали все возможное, чтобы спасти людей. Заметивши гибнущий корабль, они пускались в море на своих лодках на помощь потерпевшим крушение, часто сами погибая в волнах. У каждой прибрежной деревушки есть свои предания о героических усилиях мужчин и женщин, рисковавших жизнью для спасения погибающих.

Конечно, государство и ученые также сделали кое-что для уменьшения числа кораблекрушений. Маяки, сигналы, карты, метеорологические предсказания – все это, несомненно, уменьшило число крушений. Но все-таки и теперь каждый год приходится спасать около тысячи кораблей, следовательно, несколько тысяч человеческих жизней.

И вот несколько человек, добровольцев, взялись за дело. Будучи сами хорошими моряками, они изобрели такие лодки для спасения погибающих, которые могут бороться с бурей, не опрокидываясь и не будучи залиты волнами; а затем они начали вести агитацию, чтобы заинтересовать в своем предприятии публику: найти нужные деньги, построить спасательные лодки и распределить их по тем береговым пунктам, где они всего нужнее.

Эти люди были люди дела, а потому не были якобинцами и, следовательно, не обратились к правительству. Они поняли, что для успеха предприятия им нужно содействие местных моряков, рыболовов; нужно их знание местности, а в особенности – их самоотвержение, А для того, чтобы нашлись люди, готовые по первому сигналу пуститься среди ночи в бушующее море, не останавливаясь ни перед темнотой, ни перед волнами, готовые бороться в течение пяти, шести, десяти часов, прежде чем им удастся подойти к тонущему кораблю, – люди, готовые рисковать своею жизнью для спасения жизни других,- для этого нужно чувство человеческого братства, нужно самопожертвование, которые не покупаются ни чинами, ни <приказами по армии>.

Все это дело создалось, таким образом, добровольцами, исключительно путем свободного соглашения и личного почина. В прибрежных местностях возникла сотни местных групп, причем начинатели дела обнаружили настолько здравого смысла, что не вообразили себя непогрешимыми, а стали искать совета у местных рыбаков. Какой-нибудь богач посылал, например, в одну из прибрежных деревень 10000 рублей для постройки спасательной лодки. Его пожертвование принимали, но выбор места, где поставить лодку, и какого типа лодку построить в данном месте, предоставлялся местным рыбакам и морякам.

Планы новых судов не были составлены в адмиралтействе. – <Ввиду того, - читаем мы в докладе Общества, - что необходимо, чтобы люди, пускающиеся в море, вполне доверяли своей лодке, Комитет особенно стремится к тому, чтобы в каждом пункте строили лодку того типа и той оснастки, которые будут выбраны или выработаны самою местною группою>. Потому-то в это дело каждый год вносятся какие-нибудь новые усовершенствования.

И все это делается добровольцами, организующимися в местные комитеты и группы; все происходит на началах взаимной поддержки и взаимного соглашения! Настоящие анархисты! И делается все это громадное дело, не взимая никаких налогов, что не помешало, между прочим, Спасательной Ассоциации получить в прошлом году 430 040 рублей добровольных взносов.

Что касается достигнутых результатов, то вот они.

Ассоциация имела в 1891 году 293 судна; она спасла в этот год 601 человека и 33 корабля, а в общем со времени основания ею были спасены 32671 человеческая жизнь.

В 1886 году, когда три судна Ассоциации погибли в волнах со всеми находящимися на них людьми, в нее записались сотни новых добровольцев, образовавших местные группы, и результатом этой агитации была постройка более двадцати новых лодок и основание двадцати новых спасательных станций.

Заметим мимоходом, что та же Ассоциация посылает ежегодно рыбакам и морякам прекрасные барометры по низким ценам, чтобы местные жители могли предвидеть погоду. Она распространяет метеорологические знания и сообщает заинтересованным лицам о приближении бурь, предсказываемых учеными.

И опять-таки, повторяем, в организации этих сотен мелких комитетов и местных групп нет абсолютно никакой иерархии, никакого начальства; они состоят исключительно из добровольцев, берущих на себя обязательство выходить в море по данному сигналу, который почти всегда дается на берегу с общего согласия самих гребцов и часто – собравшегося на берег населения, и из людей, интересующихся этим делом. Центральный комитет, представляющий собою центр для переписки, совершенно в это не вмешивается.

Едва ли нужно прибавлять, что когда в рыбачьей деревне, где держат спасательную лодку, происходит голосование – например, по вопросу о школах или о местных налогах, – то местные лодочные комитеты не принимают участия в нем как таковые, – скромность, которой не отличаются, к несчастью, члены городских дум. Но зато, с другой стороны, люди, входящие в эти комитеты, не допускают также, чтобы ими распоряжались в их деле спасения погибающих те, кто сам в жизни никогда не боролся с бурей. По первому сигналу об опасности они являются, сговариваются друг с другом, куда и как держать курс, и отправляются в путь. У них нет ни мундиров, ни петличек; но есть зато полная готовность рисковать жизнью для общего дела.

Возьмем другое подобное же общество – Красный Крест. Оставим в стороне его название и посмотрим, что оно собою представляет.

Представьте себе, что было бы, если бы лет пятьдесят тому назад кто-нибудь сказал следующее: <Государство очень хорошо знает, как убивать людей. Убить двадцать тысяч в один день и ранить пятьдесят тысяч - ему нипочем. Но оно совершенно неспособно оказать помощь своим собственным жертвам. Поэтому - раз уж существуют войны - в это дело должен вмешаться частный почин. Нужно, чтобы добровольцы взялись за дело и создали для этой гуманной цели международное общество>.

Сколько насмешек посыпалось бы на голову того, кто осмелился бы полвека тому назад сказать нечто подобное! Его прежде всего назвали бы утопистом, а затем если бы его удостоили ответом, то наверное сказали бы: <Глупый вы человек! Именно там, где помощь будет всего нужнее, добровольцев-то не окажется! Ваши свободные госпитали сосредоточатся все в безопасных местах, а на перевязочных пунктах, на поле битвы, никого не будет. Кроме того, подумайте о соперничестве между различными национальностями! Дело кончится тем, что несчастные солдаты будут умирать без всякой помощи>. И у каждого нашлось бы свое разочаровывающее возражение. Кто из нас не слыхал подобного рода речей!

И вот мы теперь знаем, что из этого вышло. Везде, в каждой стране, в тысячах местностей организовались общества Красного Креста, и, когда вспыхнула война 1870-71 г., его добровольцы могли приняться за работу. Явились во множестве люди, мужчины и женщины, которые предложили свои услуги; госпитали и перевязочные пункты организовались сотнями; целые поезда перевозили все нужное для госпиталей: жизненные припасы, белье, лекарства для раненых. Английские комитеты посылали даже целые транспорты припасов, одежды, лопат, семян для обсеменения полей, рабочий скот, даже паровые плуги с работавшими при них людьми, чтобы помочь обрабатывать землю в местностях, разоренных войною. Загляните только в сочинение Густава Моннье <Красный Крест> – и вы будете поражены размерами того, что было сделано.

Что же касается до пророков, всегда готовых отрицать в других людях всякий здравый смысл и всякий ум и считающих только самих себя способными управлять миром по своему произволу, то ни одно из их пророчеств не сбылось.

Самоотвержение добровольцев Красного Креста оказалось выше всяких похвал. Они стремились занять именно самые опасные пункты, и в то время как французские врачи, находившиеся на службе у государства, убегали при приближении пруссаков со всем своим штатом, – добровольцы Красного Креста продолжали свое дело под пулями, вынося все грубости как бисмарковских, так и наполеоновских офицеров и ухаживая одинаково за ранеными, к какой бы национальности они ни принадлежали. Голландцы и итальянцы, шведы и бельгийцы, даже японцы и китайцы отлично уживались между собою. Они размещали свои госпитали и амбулатории, смотря по надобности данной минуты, и если в чем соперничали, то в гигиеничности своих больниц. Сколько французов до сих пор еще вспоминают с чувством глубокой благодарности о той заботливости, с которою ухаживала за ними в амбулаториях Красного Креста какая-нибудь сестра милосердия, голландка или немка!

Но для сторонников распространения государственной власти все это не имеет никакого значения! Их идеал – это полковой военный врач, состоящий на службе у государства. И пусть пропадает весь Красный Крест со всеми его гигиеничными госпиталями, раз только его доктора – добровольцы, а не чиновники!

Вот, следовательно, перед нами организация, недавно только возникшая * (писано в 1891-м году) и уже насчитывающая своих членов сотнями тысяч, – организация, которая имеет свои амбулатории, свои больницы, свои поезда, вырабатывает новые приемы для лечения ран и которая зародилась благодаря инициативе нескольких человеческих личностей.

Нам возразят, может быть, что и государства во всяком случае тоже приняли в этом деле некоторое участие. Это правда. К сожалению, государство уже наложило свою руку на Красный Крест, чтобы завладеть им, сделать из него чиновничий департамент. Центральные комитеты Красного Креста состоят уже под председательством тех, кого лакеи зовут <принцами крови>, а местные комитеты теперь уже пользуются Покровительством различных губернаторов и генеральш. Но разве от этого покровительства зависел успех организации во время франко-прусской войны? Он зависел от тысячи местных комитетов в каждой стране, от деятельности отдельных личностей, от самоотвержения десятков тысяч мужчин и женщин. И это самоотвержение было бы еще сильнее, если бы государства вовсе не вмешивались в дело. С тех пор государства только портили дело.

Во всяком случае, не от распоряжений какого-нибудь центрального международного комитета зависело то, что в 1871 году англичане и японцы, шведы и китайцы поспешили на помощь к раненым.

Не распоряжения какого-нибудь интернационального министерства заставляли выстраивать госпиталь на занятой войсками территории и устраивать перевязочные пункты на полях сражения.

Все это сделалось благодаря почину добровольцев из каждой страны, которые, явившись на место войны, вовсе не сцепились между собою, как предсказывали якобинцы, а принялись за работу без различия национальностей.

Мы можем, конечно, сожалеть о том, что столько усилий употреблено на такое дело, и спросить, как спрашивает ребенок в стихотворении Виктора Гюго: <Зачем же их ранят, если потом их лечат?>

Стремясь уничтожить силу капитала и власть буржуазии, мы тем самым работаем для прекращения этих убийств, и нам, конечно, было бы гораздо приятнее, если бы добровольцы Красного Креста употребили свои силы вместе с нами на то, чтобы уничтожить войны вообще.

Но мы должны тем более указать на эту огромную организацию как на одно из доказательств плодотворных результатов, достигаемых свободным соглашением и свободною взаимопомощью, – даже теперь!

Если бы мы захотели искать примеров даже в искусстве истребления людей, то и тут мы нашли бы их.

Достаточно будет указать на те многочисленные общества, которым немецкая армия обязана главным образом своей силой – силой, которая вовсе не зависит, как обыкновенно думают, от одной дисциплины. Общества, имеющие целью распространение военных знаний, чрезвычайно распространены в Германии, и на один из последних конгрессов немецкого военного союза (Kriegsbund) явились делегаты от 2452 обществ, насчитывавших в общем 151712 членов и связанных между собою в одну федерацию.

Технические знания немецкой армии вырабатываются вовсе не в казармах, а в бесчисленных обществах стрелков, обществах для военных и стратегических игр, для топографических занятий и т. д. Это целая огромная сеть всевозможных обществ, охватывающих военных и штатских, географов и гимнастов, охотников и техников, – обществ, самостоятельно возникающих, организующихся, соединяющихся в федерации, обсуждающих интересующие их вопросы, устраивающих экскурсии, съемки и исследование. Именно этим добровольным, свободным обществам обязана немецкая армия своею умственною силою.

Эти общества преследуют очень скверную цель – поддержание и усиление своей военной империи.

Но в настоящую минуту нам нужно лишь отметить то, что само государство, для которого организация военного дела составляет самую высшую цель, поняло, что это дело разовьется лучше, если оно будет предоставлено свободному соглашению групп и вольному почину отдельных людей.

В настоящее время к свободному соглашению обращаются даже в деле войны: укажем, в подтверждение этого, на триста тысяч английских волонтеров, на английскую национальную артиллерийскую ассоциацию и на образующееся теперь общество для защиты английских берегов, – общество, которое, если оно создастся, окажется наверное гораздо более деятельным, чем морское министерство с его постоянно взлетающими на воздух броненосцами и гнущимися, как свинец, штыками.

Повсюду государство отказывается от своей привилегии и уступает свои <священные> функции частным лицам. Повсюду в его область вторгается свободная организация. Между тем указанные нами факты представляют собою лишь ничтожную долю того, что готовит нам свободное соглашение в будущем, когда государство перестанет существовать.

Все, что сказано здесь об английском обществе спасания на водах и о Красном Кресте, вполне подтвердилось с тех пор, и оба союза продолжали все более и более развиваться. А тем временем зарождались и развивались сотни других, таких же добровольческих союзов. Достаточно назвать, например, бесчисленные, громадные союзы кооператоров с их миллионами членов, клубы велосипедистов и, наконец, всевозможные союзы, создавшиеся во всех странах во время последней ужасной войны * для облегчения страдания населения, и особенно страдания жен и детей, сражавшихся в войсках, для усиления земледельческого производства-и так далее, без конца.
НЕКОТОРЫЕ ВОЗРАЖЕНИЯ

I

Разберем теперь главные возражения против коммунизма. Большинство из них зависит от простого недоразумения, но некоторые затрагивают очень важные вопросы и поэтому заслуживают нашего полного внимания.

Мы не будем разбирать возражения, направленные против государственного коммунизма: мы сами признаем их справедливость. Цивилизованным нациям пришлось слишком много выстрадать в борьбе за освобождение личности, чтобы они могли отречься от своего прошлого и примирились бы б правительством, вмешивающимся в малейшие подробности жизни граждан, – даже если бы это правительство не руководилось никакой другой целью, кроме общего блага. Если бы общество, основанное на государственном коммунизме, когда-нибудь возникло, оно не могло бы продержаться и должно было бы под влиянием всеобщего недовольства или распасться, или перестроиться на началах свободы.

Мы займемся здесь анархическим коммунистическим обществом, т. е. обществом, которое признает полную свободу личности, не создает никакой власти и не прибегает ни к какому принуждению для того, чтобы заставить человека работать. Посмотрим же, ограничиваясь экономической стороной вопроса, может ли развиться и продержаться такое общество, состоящее из людей таких, какими мы видим их теперь; не лучших и не худших, не более и не менее трудолюбивых?

Мы знаем, что на это возражают: <Если существование каждого будет обеспечено и необходимость зарабатывать себе хлеб не будет вынуждать человека работать, то работать никто не станет. Всякий постарается взвалить работу на другого, если она не будет для него обязательна>. Заметим, во-первых, как необдуманно это возражение: в нем совершенно упускается из виду, что весь вопрос сводится здесь на сравнение. А именно: действительно ли наемный труд дает такие плодотворные результаты и не бывает ли уже и теперь добровольный труд более производителен, чем труд из-за задельной платы? Это вопрос, который требует внимательного изучения; но в то время, как в точных науках даже гораздо менее важные и сложные вопросы решаются лишь после серьезного исследования фактов и их взаимных отношений,- здесь, для того чтобы высказать безапелляционное решение, люди довольствуются одним каким-нибудь фактом, например, неудачей какого-нибудь коммунистического общежития в Америке, не изучая даже действительных причин неудачи. Они поступают, как адвокат, который видит в защитнике противной стороны – не представителя других интересов или взглядов, а просто соперника в ораторском состязании. Если удастся найти, удачный ответ на возражение, то ему решительно все’ равно, прав ли он по существу дела или нет. Вот почему так медленно подвигается изучение того, что составляет самую основу политической экономии, т. е. условий, наиболее благоприятных тому, чтобы общество получало наибольшее количество полезных продуктов с наименьшей затратой сил. Люди ограничиваются повторением общих мест или же просто отделываются молчанием на этот основной вопрос.

Такое легкомыслие тем поразительнее, что даже в капиталистической политической экономии уже можно встречать людей, высказывающих под влиянием силы фактов некоторое сомнение той установленной основателями их науки аксиоме, что боязнь голода составляет лучшее средство, чтобы понудить людей к производительному труду. Они начинают замечать, что в производстве играет роль коллективный элемент – работа сообща, – которою слишком пренебрегали до сих пор, но которая играет, может быть, гораздо большую роль, чем перспектива задельной платы. Низкое качество наемного труда, огромная трата человеческих сил во всем современном земледелии и во всей промышленности, быстро растущее число тунеядцев, старающихся в настоящее время взвалить свою работу на плечи других, все яснее и яснее обнаруживающееся отсутствие жизни в производстве – все это наводит раздумье даже на экономистов <классической> школы. Некоторые из них начинают подумывать о том, не ошиблись ли они, построив свои рассуждения на воображаемом существе, преувеличенно дурном, которое руководится исключительно жаждой наживы или заработка? Эта ересь проникает даже в университеты и изредка пробивается даже на страницах сочинений правоверных политико-экономов. Но все это не мешает очень многим социалистическим реформаторам оставаться сторонниками личного вознаграждения за труд – задельной платы, – и они продолжают защищать старую крепость наемного труда, хотя даже сами защитники уже сдают свою крепость камень за камнем.

Итак, эти господа боятся, что народ не будет работать, если только он не будет к этому вынужден голодом. Но разве мы не слышали тех же опасений уже два раза в продолжение жизни нашего поколения: от американских рабовладельцев перед освобождением негров и от русских помещиков перед освобождением крестьян? <Если над негром не стоять с кнутом, он не будет работать>, – говорили рабовладельцы. <Если за крестьянином не смотреть, он оставит поля необработанными>, – говорили русские крепостники. Эту старую песню французских дворян 1789 года, песню средневековых помещиков, песню старую как мир (ее пели уже при фараонах) мы слышим всякий раз, когда дело идет об уничтожении какой-нибудь несправедливости в человечестве. И всякий раз действительность блистательно опровергает ее. Освобожденный крестьянин 1792 года работал с такой энергией, какой не знали его предки; освобожденные негры работают больше, чем их отцы, едва только они могут заполучить кусок земли; а русский крестьянин, ознаменовавши медовый месяц своего освобождения празднованием Святой Пятницы наравне с воскресеньем *, принялся следующим же летом за работу с тем большим усердием, чем полнее было его освобождение. Там, где у него нет недостатка в земле, он работает буквально с остервенением. Рабовладельческая песня может только показаться разумной самим рабовладельцам; что же касается бывших рабов, то они отлично знают ей цену и ради чего она поется.

Кроме того, кто же как не сами экономисты учили нас, что, если наемный рабочий исполняет с грехом пополам свою работу, то действительно напряженного и производительного труда можно ждать только от человека, который видит, что его собственное благосостояние возрастает по мере его усилий? Ведь все хвалебные гимны в честь частной собственности сводятся именно к этой аксиоме. В самом деле: когда экономисты, стремясь доказать благодетельность собственности, показывают нам, как невозделанная земля-какое-нибудь болото или какая-нибудь каменистая почва – покрывается богатыми жатвами, если она орошается потом собственника, они доказывают как раз противное своему вышеприведенному взгляду. Когда они утверждают – что совершенно верно, – что единственный способ для экономной затраты труда – это если производитель владеет орудиями труда, то не доказывают ли они этим самым, что труд бывает наиболее производителен тогда, когда человек работает совершенно свободно; когда он сам может, до известной степени, выбирать себе занятие; когда за ним нет стеснительного надзора; и, наконец, когда он знает, что его трудом воспользуются он сам и другие подобно ему трудящиеся люди, а не какой-нибудь тунеядец. Это единственный вывод, который можно сделать и* их слов, – и с этим выводом согласны и мы.

Что касается формы владения орудиями труда, то в рассуждениях экономистов собственность представляется только как лучший путь, чтобы обеспечить земледельцу продукты труда и результаты его улучшений. Чтобы доказать, однако, преимущество личной частной собственности перед всякой другой формой владения, экономисты должны были бы показать нам, что при общинном землевладении и труде земля никогда не дает таких обильных урожаев, как при частном. В действительности же это не так; опыт показывает противное.

Возьмите, например, какую-нибудь общину Ваадтского кантона в Швейцарии зимой, когда все жители деревни отправляются рубить лес, принадлежащий им всем в силу общинного владения. Именно в эти-то <праздники труда> и проявляется наибольшее рвение к работе, наибольшее напряжение человеческих сил. Никакой наемный труд, точно так же как и никакие личные усилия собственника не могут сравниться с ним.

Или возьмите русскую деревню, когда все выходят косить луг, принадлежащий общине или же взятый миром в аренду, – и вы увидите, что может сделать человек, когда он работает сообща для общего дела. Косцы стараются друг перед другом захватить своей косой как можно больший круг, женщины поспевают за ними, спеша перетряхнуть накошенную траву. Это – настоящий праздник труда, во время которого сто человек успевают в несколько часов больше, чем они сделали бы в несколько дней, если бы каждый работал отдельно. И какое печальное зрелище представляет рядом с этим труд одинокого собственника!

Можно было бы указать, наконец, на тысячи других примеров из жизни американских пионеров, швейцарских, немецких и русских деревень, русских артелей каменщиков, плотников, перевозчиков, рыболовов, которые прямо делят между собою получаемые продукты или вознаграждение, не прибегая к посредничеству подрядчиков. Можно было бы указать еще и на общую охоту кочевых племен и на бесчисленное множество других, вполне успешных общинных предприятий; повсюду мы увидали бы одно и то же: бесспорное превосходство общинного труда над трудом наемным или над трудом единичного собственника.

Лучшим побуждением к труду всегда было благосостояние, т. е. удовлетворение физических, нравственных и художественных потребностей человека, и уверенность в возможности этого удовлетворения. И в то время как наемник едва производит то, что ему существенно необходимо произвести, свободный рабочий, если он видит, что по мере его усилий возможность благосостояния и роскоши растет и для него самого и для других, – он прилагает гораздо больше ума и энергии и получает прекрасные продукты в несравненно большем изобилии. Один чувствует себя навеки прикованным к нужде; другой же может рассчитывать в будущем на досуг и на все связанные с ним удовольствия.

В этом лежит весь секрет. И вот почему общество, которое поставит себе целью общее благосостояние и возможность для всех пользоваться жизнью во всех ее проявлениях, получит с помощью добровольного труда несравненно лучшие и гораздо более обильные продукты, чем все те, которые получались до сих пор в производстве, основанном на рабстве, барщине и наемном труде.

II

В настоящее время всякий, кто только может взвалить на другого необходимый для жизни труд, спешит это сделать; поэтому многие господа думают, что так будет продолжаться вечно. Самый необходимый труд есть главным образом труд ручной. Кто бы мы ни были – художники ли, ученые ли, – никто из нас не может обойтись без предметов, добытых этим трудом: хлеба, одежды, дорог, пароходов, освещения, тепла и т. д. Мало того: какой бы высокохудожественный или утонченно метафизический характер ни носили наши наслаждения, все они без исключения основаны на ручном труде. И вот от этого-то труда, лежащего в основе всей жизни, и старается всякий избавиться.

Это вполне понятно, и в наше время так и быть должно. Заниматься физическим трудом значит теперь быть запертым в течение десяти или двенадцати часов в день в нездоровой мастерской и быть прикованным к одной и той же работе десять, тридцать лет, всю жизнь. Это значит осудить себя на ничтожный заработок, на неуверенность в завтрашнем дне, на безработицу, очень часто – на нужду, еще чаще – на смерть в больнице; и все это после того, как человек в течение сорока или более лет работал для прокормления, одевания, развлечения и обучения не себя самого или своих детей, а других. Это значит нести на себе всю жизнь в глазах людей печать более низкого уровня и самому сознавать, что стоишь ниже других, потому что, что бы ни говорили господа, восхваляющие в застольных своих речах <мозолистую руку> рабочего, занимающегося ручным трудом, они всегда ставят его ниже ученого, писателя, художника – хоть плохоньких. И действительно, человек, проработавший десять часов в мастерской, не имеет ни времени, ни возможности доставлять себе высшие научные и художественные наслаждения; мало того, он не может и подговиться к тому, чтобы ценить многие из них, требующие подготовки; поневоле ему приходится, таким образом, довольствоваться крохами, падающими со стола привилегированных сословий.

Мы вполне понимаем поэтому, что физический труд при таких условиях считается проклятием судьбы; мы вполне понимаем, что все мечтают только об одном: выйти самим или вывести своих детей из этого униженного состояния и создать себе <независимое> положение, т. е., иными словами, – жить самим на счет труда других! И это будет так до тех пор, пока будет существовать класс людей, обреченных на ручной труд, а рядом с ним другой класс, именующий себя <работниками мысли>, избавленный от такого труда, – класс чернорабочих и класс белоручек.

Какой, в самом деле, интерес может представлять этот отупляющий труд для рабочего, который заранее знает, что от колыбели до могилы проживет он среди лишений, бедности и неуверенности в завтрашнем дне? Когда видишь, что каждое утро громадное большинство людей принимается вновь за свой печальный труд, то остается только удивляться их силе воли, их верности своей работе, их привычке, которая позволяет им, подобно пущенной в ход машине, вести изо дня в день эту нищенскую жизнь – жизнь без всякой надежды на завтрашний день, даже без всякого, хотя бы смутного предвидения, что если не они, то по крайней мере их дети войдут когда-нибудь в состав мыслящего человечества; что хоть они насладятся сокровищами природы, всею прелестью знания и творчества, научного и художественного, доступного* теперь лишь ничтожному привилегированному меньшинству.

Именно для того, чтобы положить конец этому разделению между умственным и физическим трудом, мы и хотим уничтожения наемного труда. Ради этого мы и стремимся к социальной революции. Труд перестанет тогда быть проклятием судьбы и сделается тем, чем он должен быть, т. е. свободным проявлением всех человеческих способностей.

Пора, наконец, подвергнуть серьезной критике ату старую басню, будто бы труд лучшего качества получается из-под палки, из-за боязни потерять свой заработок. Стоит только посмотреть на любую фабрику или завод – не на те образцовые заводы, которые можно изредка встретить кое-где, а на завод обыкновенный, такой как все, – чтобы увидеть ту страшную, невероятную трату человеческих сил, которой отличается вся современная промышленность. На одну более или менее разумно организованную фабрику приходится сто или даже больше таких, которые тратят драгоценную силу человеческого труда из-за того только, чтобы доставить хозяину на несколько копеек больше прибыли в день – буквально на несколько копеек.

Вот, например, передо мною молодые парни лет двадцати, двадцати пяти, сидящие целые дни на скамье согнувшись и лихорадочно встряхивающие головой и всем телом, чтобы связывать с быстротой фокусников концы остатков бумажных нитей, возвращающихся к ним со станков, на которых ткут кружева. Я просто с ужасом, отшатнулся, когда увидал эту ужасную картину на одной из больших фабрик в Ноттингеме. За что губится так человеческая жизнь? За что люди, молодые, полные сил, доводятся до этого позорного состояния? – Буквально из-за грошей? Какое потомство оставят после себя эти дрожащие, отощалые, полупризрачные люди? Но… <они занимают на фабрике так мало места, а между тем каждый из них приносит мне около двадцати копеек чистых в день, - отвечает хозяин. - Они с детства стоят на этом>.

В других местах, например, в одной из громадных лондонских спичечных фабрик, которая и патриотизм эксплоатирует в своих объявлениях – <мы, дескать, покровители национального труда>,- вы видите молодых девушек, ставших лысыми в семнадцать лет оттого, что они на голове носят из одной залы в другую подносы со спичками, между тем как самая простая машина могла бы подвозить эти спички к их столам. Но… <труд женщин, не имеющих определенного ремесла, так дешев! К чему тут машина! Когда эти женщины не смогут больше работать, их так легко будет заменить, их столько толчется на улице!>

На крыльце богатого дома в Брайтоне, в Ньюкастле вы увидите в холодную зимнюю ночь ребенка, уснувшего с пакетом газет в руках. Снег и слякоть бьют на его рубище… В Ньюкастле он ходит босоногий. – Но… <детский труд так дешев! Ведь если он продаст две дюжины номеров, он принесет

мне шиллинг (полтинник) и сам заработает восемь копеек, - говорят вам. - У них в семье и восемь копеек деньги>. – Восемь копеек, вместо того чтобы обучить его полезному ремеслу!..

Или вот здоровый и крепкий человек ходит без дела – никому он не нужен, – а его дочь чахнет и гибнет в аппретурной, где держат температуру русской бани, чтобы покрывать бумажную реднину густою смазкой и продавать ее потом за плотную материю, а сын накладывает ваксу в жестянки, тогда как самая пустяшная машина сделала бы это в десять раз лучше и в сто раз быстрее…

И так оно идет повсюду, от Сан-Франциско до Москвы и от Неаполя до Стокгольма. Бесполезная, ненужная, глупая трата человеческих сил составляет преобладающую, отличительную черту нашей промышленности, не говоря уже о торговле, где она достигает еще более колоссальных размеров.

Какая горькая насмешка звучит в самом названии политической экономии! Ведь это – наука о бесполезной трате сил при системе наемного труда!

И это еще не все. Поговорите с директором какой-нибудь благоустроенной фабрики. Он непременно начнет плакаться перед вами, самым наивным образом, о том, как трудно найти в настоящее время умелого и энергичного рабочего, который отдавался бы своей работе с увлечением. <Если бы среди тех двадцати или тридцати человек, которые приходят к нам каждый понедельник просить работы, нашелся бы хоть один такой, - скажет он вам, - то он был бы наверное принят, даже если бы вообще мы в это время уменьшали число своих рабочих. Такого рабочего всегда можно узнать с первого взгляда, и его везде примут; впоследствии всегда можно будет отделаться от лишнего рабочего - какого-нибудь старика или человека менее умелого>. И вот человек, лишившийся таким образом работы, – как и все другие, которые завтра окажутся в таком же положении, – ступает в огромную запасную армию капитала: в ряды <рабочих без работы>, которых призывают к машинам и станкам только в моменты спешных заказов или в случае, если нужно сломить сопротивление стачечников. Или же он попадает в ту громадную армию пожилых или посредственных рабочих, которая околачивается около второстепенных, плохоньких фабрик и заводов, – тех, которые едва-едва покрывают свои расходы и держатся только всевозможными урезываниями рабочей платы и обманом покупателей, особенно в далеких странах.

Если затем вы поговорите с рабочим, то вы узнаете, что в английских мастерских и фабриках принято рабочими за правило – никогда не производить всей той работы, на которую они способны. Горе тому рабочему, который не послушается этого совета своих товарищей, получаемого при поступлении! В самом деле, рабочие отлично знают, что если они в момент великодушия уступят настояниям хозяина и согласятся работать более энергично, ради исполнения каких-нибудь спешных заказов, то эта напряженная работа будет впоследствии всегда требоваться с них при установлении размеров задельной платы. В силу этого, на девяти фабриках из десяти, они предпочитают никогда не производить столько, сколько они способны произвести. В некоторых отраслях промышленности рабочие ограничивают производство, чтобы удержать цену на производимый ими товар на известной высоте; в других же прямо передают друг другу пароль: (<полегоньку>)! <За плохую плату - плохая работа>.

Наемный труд – труд подневольный, который не может и не должен давать всего того, на что он способен. Пора уже покончить с этой сказкой о заработной плате как лучшем средстве для получения производительного труда. Если промышленность дает в наше время во сто раз больше, чем во времена наших дедов, то мы обязаны этим быстрому расцвету физики и химии в конце прошлого века; это произошло не благодаря капиталистической системе наемного труда, а несмотря на нее.

III

Те, кто серьезно занимался изучением этого вопроса, не отрицают всех преимуществ коммунизма – при условии, конечно, если это будет коммунизм совершенно свободный, т. е. анархический. Они признают, что труд, оплачиваемый деньгами – даже если эти деньги облекутся в форму <рабочих чеков> – и производимый в рабочих ассоциациях, находящихся под руководством государства, будет все-таки нести на себе печать труда наемного и сохранит все его недостатки. Они признают, что в конце концов это дурно отзовется и на всем порядке вещей, даже в том случае, если общество станет обладателем средств производства. Они соглашаются и с тем, что при всестороннем образовании, которое станет доступным для всех детей, при привычке к труду, существующей в цивилизованных обществах, при свободе в выборе и перемене рода занятий и при той привлекательности, которою обладает труд сообща равных между собою людей на общую пользу, коммунистическое общество не будет чувствовать недостатка в производителях, и что эти производители скоро увеличат вдвое и втрое плодородие почвы и дадут промышленности сильный толчок.

В этом наши противники о нами согласны; <но вся опасность, - говорят они, - лежит в том меньшинстве лентяев, которые не захотят работать, несмотря на прекрасные условия, которые сделают труд приятным, или же будут работать неправильно и беспорядочно. В настоящее время перспектива голода заставляет даже самых упорных не отставать от других: рабочий, не приходящий на работу вовремя, скоро теряет место. Но паршивая овца все стадо портит - и достаточно трех или четырех небрежных или упрямых рабочих, чтобы совратить всех остальных и внести в их среду дух беспорядка и возмущения, который сделает работу невозможной; в конце концов придется, таким образом, прибегнуть к системе принуждения, которая заставила бы таких зачинщиков стушеваться. И тогда окажется, что единственная система, которая дает возможность оказывать такое давление, не оскорбляя в то же время чувств рабочего, есть система вознаграждения сообразно исполненному труду. Всякое другое средство потребовало бы постоянного вмешательства власти, которое для свободного человека быстро сделалось бы нестерпимым>.

Таково противопоставляемое нам возражение, как мы думаем, во всей его силе.

Оно, как читатель видит, входит в разряд тех же доводов, которыми стараются оправдать существование государства, уголовного закона, судей и тюремщиков.

<Ввиду того, что есть люди - незначительное меньшинство, которые не хотят подчиняться привычкам общежития, - говорят нам сторонники существования власти, - приходится сохранить государство, как бы дорого оно нам ни обходилось, приходится сохранить и власть, и суд, и тюрьму, несмотря на то, что эти учреждения становятся сами источниками всевозможных новых зол>.

Мы могли бы ограничиться тем ответом, который мы много раз уже давали на вопрос о власти вообще: <чтобы избегнуть возможного зла, - говорим мы, - вы прибегаете к средству, которое само по себе составляет зло еще большее и становится источником тех самых злоупотреблений, которые вы хотите устранить. Не забывайте, что именно существование наемного труда, т. е. невозможность жить иначе как продавая свою рабочую силу, создало современный капиталистический строй, недостатки которого вы начинаете признавать>.

Мы могли бы заметить, кроме того, что рассуждение наших противников есть в сущности не что иное, как защита существующего порядка. Современный наемный труд вовсе не был создан ради устранения неудобств коммунизма. Его происхождение, как и происхождение государства и собственности, совершенно иное. Этого же рода аргументы имеют поэтому не больше значения, чем те, которыми стараются оправдать существование собственности и государства. Мы разберем, тем не менее, это, возражение и посмотрим, в какой мере оно может быть справедливо.

Во-первых, если бы даже обществу, основанному на принципе свободного труда, действительно угрожала опасность со стороны тунеядцев, оно могло бы, несомненно, защититься от них, не прибегая ни к власти, ни к наемному труду. Представим себе группу нескольких добровольцев, соединившихся для какого-нибудь общего дела и ревностно работающих для него за исключением одного члена, часто пренебрегающего своими обязанностями. Неужели они из-за него распустят всю группу или выберут какого-нибудь председателя, который будет налагать штрафы, или, наконец, заведут, как в Французской академии наук, жетоны для раздачи присутствующим членам, по которым потом получают плату? Нет сомнения, что они не сделают ни того, ни другого, а просто скажут как-нибудь тому товарищу, поведение которого грозит благополучному ходу дела: <Друг мой, мы очень охотно работали бы с тобою вместе, но так как ты часто не исполняешь своих обязанностей и относишься к делу небрежно, то нам приходится расстаться. Ищи себе других товарищей, которые примирились бы о твоей небрежностью!>

Это – такое естественное средство, что к нему и теперь прибегают повсюду, и во всех отраслях промышленности оно успешно соперничает с всевозможными штрафами, вычетами и мерами надзора. Рабочий может являться на работу в положенный час, но если он работает плохо, если своею небрежностью или другими недостатками он мешает товарищам, если он с ними ссорится, – его выживают из мастерской. Обыкновенно люди, мало знакомые с делом, думают, что доброкачественность труда на фабриках поддерживается всеведущим хозяином и его надсмотрщиками; в действительности же во всяком более или менее сложном учреждении, везде, где товар должен, прежде чем быть законченным, пройти через несколько рук, необходимые условия труда поддерживаются самими рабочими. Вот почему на лучших английских частных заводах так мало надсмотрщиков – несравненно меньше, в общем, чем на заводах французских, и несравненно меньше, чем на тех английских заводах, которые принадлежат государству.

Здесь происходит то же самое, что и в деле поддержания в обществе известного нравственного уровня. Обыкновенно думают, что он поддерживается благодаря судьям и полиции, тогда как в действительности он существует, несмотря на их присутствие. <Чем больше законов, тем больше преступлений>, – говорили люди еще задолго до нас.

И такой прием практикуется не только в промышленных учреждениях, но повсюду и постоянно, и в таких широких размерах, что только одни книгоеды могут выражать сомнения на этот счет. Когда какая-нибудь железнодорожная компания, входящая в союз нескольких компаний, нарушает свои обязательства, когда она опаздывает со своими поездами и допускает, чтобы товары залеживались на станциях, – остальные компании грозят порвать с нею контракт, и этой угрозы почти всегда бывает достаточно. Обыкновенно думают – или, по крайней мере, говорят, – что если в торговых

делах люди большею частью исполняют свои обязательства, то это только благодаря боязни суда; но в действительности это вовсе не так. В девяти случаях из десяти коммерсант, который нарушает данное им слово, вовсе не рискует попасть под суд. В особенно деятельных торговых центрах, как, например, в Лондоне, уже одного факта, что приходится обращаться в суд, достаточно для огромного большинства купцов, чтобы не иметь больше никаких деловых отношений с человеком, который их принудил к этому.

Почему же то, что делается в настоящее время между товарищами по работе, между купцами и между железнодорожными компаниями, оказалось бы невозможным в обществе, основанном на добровольном труде?

Коммунистическая община смело могла бы поставить своим членам хотя бы следующее условие:

<Мы готовы обеспечить вам пользование нашими домами, магазинами, улицами, средствами передвижения, школами, музеями и т. д. с условием, чтобы от двадцати до сорока пяти или пятидесяти лет вы посвящали четыре или пять часов в день труду, необходимому для жизни.

Выберите сами, если хотите, те группы, к которым вы желали бы присоединиться, или составьте какую-нибудь новую группу, лишь бы только она взяла на себя производство предметов, признанных нами необходимыми. Что же касается остального времени, то соединяйтесь с кем угодно, для каких угодно удовольствий, для каких угодно наслаждений искусством или наукой.

Все, чего мы требуем от вас, это тысячу двести или тысячу пятьсот часов в год работы в одной из групп, производящих пищевые продукты, одежду, жилища или занимающихся общественной гигиеной, средствами передвижения и проч., взамен чего мы обеспечиваем вам пользование всем, что производится или уже произведено этими группами. Но если, по каким бы то ни было причинам, ни одна из тысяч групп нашей общины не захочет вас принять, если вы совершенно неспособны ни к какому полезному труду или же отказываетесь от него, - тогда вам остается только жить особняком или так, как живут у нас больные, т. е. на счет общины. Если мы окажемся настолько богатыми, чтобы дать вам все необходимое, то мы с удовольствием сделаем это: вы - человек и имеете право на существование. Но раз вы сами ставите себя в исключительное положение и выходите из рядов своих сограждан, то это, по всей вероятности, отзовется и на ваших отношениях с ними. На вас будут смотреть, как на пришельца из другого мира - из буржуазного общества; разве только какие-нибудь друзья, которые признают вас гением, поспешат снять с вас всякое нравственное обязательство, взяв на себя исполнение вашей доли необходимого для жизни труда.

Если, наконец, вам все это не нравится, ищите себе где-нибудь в другом месте иных условий жизни или найдите себе товарищей и создайте новую общину, основанную на новых началах. Что же касается до нас, то мы предпочитаем наши>.

Вот как могло бы поступить коммунистическое общество, если бы число тунеядцев сделалось в нем так велико, что от них пришлось бы защищаться.

IV

Но мы сильно сомневаемся, чтобы эта опасность грозила обществу, действительно основанному на полной свободе личности. В самом деле, несмотря на то поощрение лености, которое создается теперь частной собственностью, действительно ленивые люди, если только они не больные, встречаются сравнительно редко.

В рабочей среде очень часто говорится, что буржуа – бездельники; такие действительно бывают, но, в сущности, они являются исключением. Напротив, в каждом промышленном предприятии всегда можно найти одного или нескольких буржуа, которые очень много работают. Правда, что они в большинстве случаев пользуются своим привилегированным положением для того, чтобы взять на себя наименее тяжелую работу, и окружают себя такими благоприятными условиями в отношении питания, хорошего воздуха и т. д., что работа не является для них особенно утомительной. Но ведь это – именно те условия труда, которые мы требуем для всех рабочих без исключения. Правда, что благодаря их привилегированному положению богатые часто занимаются трудом совершенно бесполезным или даже вредным для общества. Императоры, министры, директора департаментов, директора различных фабрик, купцы, банкиры и проч.- все они принуждают себя проделывать в течение нескольких часов в день работу, которую они находят более или менее неприятной; каждый из них предпочитает свои часы досуга этому обязательному делу. И если в большинстве случаев эта работа оказывается вредной, то ведь для них она не делается от этого менее утомительной. Если буржуазии удалось победить помещичье дворянство, если ей до сих пор удается владычествовать над массою народа, то этим она обязана именно той энергии, с которой она делает (сознательно или бессознательно) свое вредное дело и защищает свое привилегированное положение. Если бы буржуа были действительно бездельниками, то они давно уже перестали бы существовать, давно исчезли бы, как исчезли дворянчики в камзолах и на красных каблуках.

В обществе, которое требовало бы от них всего четыре или пять часов в день полезного, приятного и гигиенично обставленного труда, они, теперешние буржуа, несомненно, исполнили бы эти и уже наверно не стали бы работать в таких ужасных условиях, в которых, благодаря им, происходит работа теперь. Если бы Пастеру или Тиндалю довелось провести хотя бы пять часов на теперешней чистке водосточных труб, то они наверное нашли бы способ изменить обстановку этой работы так, чтобы она была нисколько не неприятнее работы в химической или бактериологической лаборатории.

Что же касается лености огромного большинства рабочих, то об этом могут говорить только политико-экономы или филантропы. Поговорите об этом с каким-нибудь умным предпринимателем, – и он вам скажет, что если бы рабочие забрали себе в голову лениться, то оставалось бы только закрыть все фабрики. Никакие строгие меры, никакая система шпионства и штрафов не могли бы помочь делу.

Нужно было видеть, в какой ужас пришли английские промышленники, когда некоторые агитаторы начали проповедовать теорию , т. е. – <за плохую плату - плохой труд> работайте себе полегоньку, не утруждайте себя и портите все, что только возможно>. <Это - деморализация рабочего, это-убийство нашей промышленности!> – кричали те самые люди, которые раньше гремели против безнравственности рабочих и дурного качества их труда. Если бы рабочий в самом деле был тем, чем изображают его экономисты, т. е. лентяем, которому нужно постоянно грозить лишением работы, то какой смысл имело бы это самое слово <деморализация>?

Итак, когда говорят о возможности тунеядства, нужно всегда иметь в виду, что речь идет лишь о меньшинстве, о незначительном меньшинстве всего общества.

И, прежде чем заниматься изданием законов для этого меньшинства, не лучше ли выяснить себе самое его приисхождение?

Всякий человек, умеющий наблюдать, очень хорошо знает, что часто ребенок, которого в школе считают ленивым, просто плохо понимает то, что ему плохо объясняют. Очень часто также это зависит от анемии мозга – результата бедности или скверного воспитания. Иной мальчик, ленивый в изучении латыни и греческого языка, работал бы, может быть, как вол, если бы его учили естественным наукам, в особенности при посредстве ручного труда. Иная девочка, считающаяся неспособной к математике, становится самой лучшей ученицей по математике в своем классе, если ей удастся напасть на кого-нибудь, кто сумел схватить и объяснить ей то, что казалось ей непонятным в основах арифметики. Говорю это по опыту. Иной рабочий, небрежный к своему фабричному труду, копает свой садик с самого рассвета до поздних сумерек, когда он может работать на воле, на открытом воздухе.

Кто-то сказал, что пыль – это не что иное, как частицы вещества, попавшие не на свое место. То же определение приложимо в девяти случаях из десяти и к тем людям, которых называют ленивыми. Это – люди, попавшие на такой путь, который не соответствует ни их характеру, ни их способностям.

Читая биографии великих людей, положительно удивляешься, сколько среди них оказывается <лентяев>. Они были <лентяями>, пока не напали на свой настоящий путь, и, наоборот, сделались крайне трудолюбивыми с тех пор. Дарвин, Стефенсон и многие другие принадлежали к числу таких <лентяев>.

Очень часто лентяем является человек, которому противно выделывать всю жизнь какую-нибудь восемнадцатую долю булавки или сотую долю карманных часов, в то время как он чувствует в себе избыток сил, которые хотел бы приложить в иной области. Часто бывает также, что это человек, которого возмущает мысль, что он должен оставаться на всю жизнь прикованным к своему станку и работать для того, чтобы его хозяин мог пользоваться всевозможными удовольствиями, когда он знает, что он нисколько не глупее его и что единственная его вина заключается в том, что он родился на свет на в замке, а в хижине.

Очень значительное число <лентяев>, наконец, потому лентяи, что не знают хорошо того ремесла, которым они Должны зарабатывать себе пропитание. Они видят все несовершенство выходящей из их рук работы, тщетно стараются сделать ее лучше и, убедившись, что им это никогда не удастся, благодаря приобретенным уже раньше плохим приемам в работе, начинают ненавидеть свое ремесло; а так как они не знают никакого другого, – то с ним вместе и всякий труд вообще.

Множество рабочих и неудачников артистов находится именно в таком положении.

Напротив того, человек, который с детства привык хорошо играть на рояли, хорошо владеть рубанком, резцом, кистью или напильником, так, чтобы чувствовать, что то, что выходит из его рук, красиво, никогда не бросит ни рояли, ни резца, ни напильника. Он будет находить в своей работе удовольствие, и она не будет казаться ему утомительной, если, конечно, не будут заставлять его работать до полного утомления.

Таким образом, под общим названием лени обозначают, в сущности, целый ряд последствий разнообразных причин, из которых каждая могла бы сделаться источником пользы для общества, вместо того чтобы быть источником зла. Как и в вопросе о преступности, как вообще во всех вопросах, касающихся человеческих способностей, здесь сваливают в кучу явления, не имеющие между собою ничего общего. Люди употребляют слова <лень> и <преступление>, не давши себе труда разобраться в их причинах, а затем спешат наказывать, не задав себе вопроса о том, не составляет ли самое наказание именно поощрения этой <лени> или этого <преступления>*.

Вот почему если бы в свободном обществе начало возрастать число тунеядцев, то общество, вероятно, постаралось бы прежде всего отыскать причины их лени и попыталось бы их устранить, прежде чем прибегать к каким бы то ни было карательным мерам. Вот перед нами, например, простой случай малокровия, как тот, о котором мы говорили выше. Прежде чем набивать голову ребенка знаниями, дайте ему крови; укрепите его, а чтобы он не терял времени, отправьтесь с ним в деревню или куда-нибудь на берег моря. Там начните учить его геометрии на открытом воздухе – не по книжкам, а измеряя с ним вместе расстояние до ближайшей скалы; учите естественной истории, собирая цветы и ловя рыбу, физике-помогая строить ту лодку, на которой он поедет на рыбную ловлю. Но прежде всего – не набивайте его мозг пустыми фразами и древними языками: не делайте из него <лентяя>!

* См. нашу брошюру о тюрьмах (, Париж, 1889) *.

Другой ребенок, например, не привык к порядку и правильности в работе; против этого есть одно средство – чтобы дети сами вырабатывали друг в друге эти привычки; чтобы сама жизнь школы помогала этому. Впоследствии, когда этому ребенку придется работать в лаборатории или в мастерской – вообще в тесном пространстве, где нужно иметь дело с разнообразными приборами и инструментами, – это приучит его к известным приемам порядка. Только сами не делайте вы из него беспорядочного человека вашей школой, в которой порядок выражается лишь в правильном расположении скамеек, а самое преподавание представляет собою настоящий хаос, который никому не может внушить любви к гармонии, последовательности и методичности в труде.

Неужели вы не видите, что с вашими методами преподавания, выработанными министерством сразу для миллионов учеников, представляющих собою столько же миллионов различных способностей, вы только навязываете им всем систему, годную для посредственностей и созданную посредственностями. Ваша школа становится школой лени, точно так же как ваши тюрьмы представляют школы преступности. Сделайте же школу свободной, уничтожьте все ваши ученые степени, обратитесь к добровольцам в деле преподавания – сделайте все это, прежде чем изобретать против лени законы, которые послужат только к тому, чтобы заключить лень в установленные рамки.

Дайте рабочему, которому противно выделывать всю свою жизнь ничтожную часть какой-нибудь булавки, которого тоска берет около своей машины и в конце концов становится ненавистью, – дайте ему возможность обрабатывать землю, рубить деревья в лесу, бороться с бурей на море, нестись в пространстве на локомотиве. Но не делайте сами из него лентяя, заставляя его всю жизнь наблюдать за машиной, оттачивающей какой-нибудь кончик винта или прорезающей ушко в иголке!

Уничтожьте сперва причины, которые создают лентяев, – и поверьте, что людей, действительно ненавидящих труд, особенно труд добровольный, почти не останется и что для решения вопроса о них совершенно не нужно будет ни вашего арсенала законов, ни вашей задельной платы с угрозою голода.
НАЕМНЫЙ ТРУД В КОЛЛЕКТИВИСТСКОМ ОБЩЕСТВЕ

I

В своих планах перестройки общества коллективисты впадают, по нашему мнению, в двоякую ошибку: они хотят уничтожения капиталистического строя и вместе с тем стремятся сохранить те два учреждения, которые составляют самую его подкладку: представительное правление и наемный труд.

Что касается так называемого представительного правления, то нам часто приходилось уже говорить о нем*. Для нас остается совершенно непонятным, как могут умные люди – а в таковых нет недостатка в коллективистской партии – оставаться сторонниками национальных и городских парламентов после всех тех уроков, которые нам дала в этом отношении история – и во Франции, и в Англии, и в Германии, и в Швейцарии, и в Соединенных Штатах.

Мы видим, что повсюду парламентаризм приходит в упадок и что повсюду поднимается критика – не только применений этой системы, но и самых основных ее положений; каким же образом могут социалисты-революционеры защищать этот осужденный на смерть образ правления?

Выработанное буржуазией, с одной стороны, для противодействия королевской власти, а с другой, с целью расширения и упрочнения своего господства над рабочими, представительное правление является в истории политическою формою по преимуществу буржуазного строя. Защитники этой системы никогда и не утверждали серьезно, чтобы парламент или городской совет действительно представлял собою нацию или город: наиболее умные из них знают, что это – невозможно.

Представительное правление просто послужило буржуазии для того, чтобы воздвигнуть плотину против захватов королевской власти – не давая вместе с тем свободы народу. Но по мере того как народ все лучше сознает свои интересы, а вместе с тем растет и разнообразие самих интересов, эта система оказывается негодной. Потому-то демократы всех стран и занимаются теперь тщетными поисками за различными поправками: пробуют в Швейцарии всенародное голосование законов (referendum) и находят, что оно тоже никуда не годится; говорят в Бельгии о пропорциональном представительстве или о представительстве меньшинства, т. е. опять-таки о разныx парламентских утопиях, – одним словом, ищут того, чего найти нельзя. В конце концов им приходится все-таки признаться, что они пошли по ложному пути, и вера в представительное правление все более и более подрывается в народе.

* См., между прочим, <Распадение современного строя> *

То же самое происходит и с наемным трудом. Можно ли, в самом деле, после того, как мы провозгласили необходимость уничтожения частной собственности и коллективное владение орудиями труда, требовать, в той или иной форме, сохранения системы наемного труда? А между тем, проповедуя рабочие чеки, коллективисты поступают именно так.

Что эту систему предлагали английские социалисты в начале века (Роберт Оуэн) – вполне понятно: они в то время хотели примирить труд с капиталом и отказывались от всякой мысли нарушить насильственным путем собственность капиталистов. Понятно и то, что эту мысль принял впоследствии Прудон: в своей системе взаимного кредита он стремился сделать капитал менее вредным при сохранении частной собственности, которую он ненавидел в душе, но считал необходимой гарантией для личности против государства.

Что рабочие чеки признают и более или менее буржуазные экономисты – это также не удивительно.

Для них безразлично, будет ли получать рабочий свою плату в этой форме или в форме денег с изображением республики или империи. Им нужно спасти от грозящего им погрома частную собственность на жилые дома, на землю, на фабрики, во всяком случае – собственность на жилые дома и на капитал, нужный для фабричного производства. А для этой цели введение рабочих чеков оказалось бы как нельзя более подходящим.

Лишь бы только такой чек можно было обменять на всякие драгоценности, – и всякий хозяин дома охотно примет его в уплату за квартиру. А до тех пор, пока жилые дома, земля и заводы будут принадлежать отдельным собственникам, рабочему поневоле придется так или иначе платить им, чтобы иметь возможность работать в их полях или на их заводах и жить в их домах.

Но как можно защищать рабочие чеки – эту новую форму наемного труда, – раз мы установили, что дома, поля и заводы не составляют больше частной собственности, а принадлежат общине или всей нации? Этого мы не понимаем.

II

Присмотримся ближе к этому способу вознаграждения труда, проповедуемому французскими, немецкими, английскими и итальянскими коллективистами*.

Он сводится приблизительно к следующему: <все работают - в полях, на заводах, в школах, в больницах и т. д. Продолжительность рабочего дня устанавливается государством, которому принадлежат земля, заводы, пути сообщения и проч. Каждый рабочий день вознаграждается рабочим чеком, на котором значится, скажем, - <восемь часов труда>. За этот чек рабочий может приобрести в магазинах, принадлежащих государству или различным корпорациям, всевозможные товары. Этот чек может также дробиться, как деньги, так что, например, можно купить на рабочий час мяса, на десять минут спичек или на полчаса табаку. Вместо того, чтобы говорить: <Дайте мне на пять копеек мыла>, – после коллективистской революции станут говорить: <Дайте мне на пять минут мыла>.

Большинство коллективистов, кроме того, остаются верными разделению, установленному буржуазными экономистами (и Марксом), между трудом сложным, требующим предварительного обучения, и трудом простым; они говорят, что труд сложный, т. е. профессиональный, должен оплачиваться в несколько раз больше, чем труд простой. Так, например, один час труда врача будет считаться соответствующим двум или трем часам труда больничной сиделки или трем часам труда землекопа. <Профессиональный, или квалифицированный труд будет иметь ценность в несколько раз большую, чем труд простой>, – говорит коллективист Гренлунд, потому что этот род труда требует более или менее долгого обучения*.

* Испанские анархисты, еще продолжающие называться коллективистами, иначе понимают это слово. Они подразумевают под ним общее владение орудиями труда, а затем – предоставление каждом группе свободы распределять продукты как она хочет – на основании ли коммунистических принципов или каких бы то ни было других.

Другие коллективисты – например, французские марксисты – не признают этого различия и провозглашают <равенство заработной платы>. Врач, учитель, профессор будут получать (в виде рабочих чеков) такое же вознаграждение, как и землекоп. Восемь часов, проведенные за осмотром больных в больнице, будут стоить столько же, сколько восемь часов работы землекопа или работы на фабрике.

Некоторые делают еще одну уступку и допускают, что работа неприятная или вредная для здоровья – например, работа в сточных трубах – должна оцениваться выше, чем труд приятный. Час работы в сточных трубах соответствовал бы, например, двум часам работы профессора.

Прибавим, наконец, что некоторые коллективисты принимают также вознаграждение по группам, по корпорациям. Артель литейщиков сказала бы, например: <Вот сто тонн стали. Когда мы работали над ней, чтобы добыть руду, выливать железо и т. д., нас было сто рабочих и мы употребили на это десять дней. А так как каждый рабочий день заключает в себе восемь часов, то это составляет восемь тысяч рабочих часов для получения ста тонн стали, т. е. восемьдесят часов на тонну>. Тогда государство выдало бы им восемь тысяч рабочих чеков, по одному часу каждый, и эти восемь тысяч чеков были бы затем распределены, по их усмотрению, между всеми работающими на данном заводе.

С своей стороны, сто углекопов употребили, например, двадцать дней на добывание восьми тысяч тонн угля; поэтому тонна угля стоила бы два часа, и шестнадцать тысяч чеков по часу каждый, полученные всей артелью, были бы распределены между ее членами по их собственной оценке.

* Против этой фразы мне возражал кто-то из немецких социал-демократов, ссылаясь на одно длинное примечание Маркса в конце VI главы <Капитала> (французский текст; стр. 143 русского перевода, изд. 1872 года) *. Между тем, в этом примечании Маркс говорит только, что часто (souvent) различие между сложным и простым трудом на практике бывает неосновательно. Оно ни чем не опровергает теории, развитой раньше в VI главе (стр. 115 русск. перевода), и замечания насчет коллективизма в 1-ой главе, а только указывает, что в практике различие нередко устанавливается совершенно произвольно. Так же, как мною, Маркс был понят многими из своих последователей.

Если бы углекопы стали протестовать и сказали бы, что тонна стали должна стоить всего шестьдесят часов труда вместо восьмидесяти, или если бы врач захотел, чтобы за час его труда платили, как за два часа труда сиделки, то тогда в дело вмешались бы государство и разрешило бы их разногласия.

Такова, в немногих словах, организация, которую коллективисты хотели бы установить после социальной революции. Как видно из сказанного, их принцип – коллективная собственность на орудия труда и личное вознаграждение каждого, сообразно потраченному им на производство времени, принимая вместе с тем во внимание и производительность его труда. Что касается до политического строя, рекомендуемого коллективистами, они принимают парламентаризм, видоизмененный введением определенного, обязательного полномочия депутатам (mandat imperatif) и referendum’a, т. е. всенародного голосования (плебисцита), в котором каждый отвечает на поставленный вопрос да или нет.

Заметим, прежде всего, что этот порядок кажется нам совершенно неосуществимым.

Коллективисты начинают с признания революционного принципа – уничтожения частной собственности, а затем сейчас же отрицают его, оставляя без изменения такой способ организации производства и потребления, который сложился именно вследствие существования частной собственности на орудия производства.

Они провозглашают революционный принцип – и вместе с тем не замечают последствий, к которым он неизбежно должен привести. Они забывают, что уже самый факт уничтожения частной собственности на орудия труда (землю, фабрики, пути сообщения, капиталы и проч.) должен заставить общество вступить на совершенно новый путь; что он должен вызвать полный переворот во всем производстве – как в его целях, так и в его средствах; что как только земля, машины и все остальное станет считаться общей собственностью, все ежедневные отношения между людьми должны будут подвергнуться глубокому, существенному изменению.

<Пусть не будет частной собственности, - говорят они и тотчас же стараются удержать частную собственность в ее ежедневных проявлениях. - В отношений производства вы будете составлять Коммунистическую общину; поля, орудия, машины, все, что произведено было До сих пор: фабрики, железные дороги, гавани, копи и т. д., - все это будет ваше общее. Относительно доли участия каждого в этой общей собственности не будет подниматься никакого вопроса.

Но лишь только дело дойдет до вознаграждения за труд, вы на другой же день начнете оспаривать друг у друга долю участия каждого из вас в производстве новых машин, в разработке новых копей.

Старайтесь в точности взвесить часть, приходящуюся на долю каждого. Считайте минуты и ревниво следите за тем, чтобы минута труда вашего соседа не могла купить большее количество продуктов, чем ваша минута.

А так как часами ничего измерить нельзя, потому что на одной фабрике рабочий может смотреть одновременно за шестью ткацкими станками, тогда как на другой он может смотреть только за двумя, то вы начните взвешивать также потраченную каждым из вас мышечную силу и умственную и нервную энергию. В точности высчитайте годы, употребленные на обучение каждого работника, чтобы определить долю каждого в будущем производстве, и все это - после того, как вы сами же заявите, что в производстве прежних лет вы совершенно не намерены принимать во внимание, каково было участие того или другого из вас!>

Нам кажется очевидным, что никакое общество не может сложиться на основании двух совершенно противоположных, постоянно противоречащих друг другу начал. Страна или община, которая ввела бы у себя подобную организацию, очень скоро была бы вынуждена или вернуться к частной собственности, или превратиться в общество коммунистическое.

IlI

Мы уже видели, что некоторые коллективисты требуют установления различия между трудом сложным и трудом простым* Они считают, что час труда инженера, архитектора или врача должен считаться за два часа труда кузнеца, каменщика или больничной сиделки и что то же различие должно быть установлено, с одной стороны – между всеми ремеслами, требующими более или менее долгого обучения, а с другой – трудом простых поденщиков.

Но установить такое различие значит сохранить целиком неравенство, существующее в современном обществе. Это значит провести заранее черту между рабочими и теми, которые претендуют на управление ими. Это значит разделить общество на два ясно обособленные класса – аристократию знания и стоящую под нею толпу с мозолистыми руками – два класса, из которых один будет служить другому, будет работать для того, чтобы кормить и одевать людей, которые, конечно, воспользуются полученным таким образом досугом, чтобы учиться господствовать над теми, кто его кормит. Мало того: это значит взять одну из самых характерных черт современного буржуазного общества и усилить ее авторитетом социальной революции; это значит возвести в основное начало то зло, на которое мы нападаем в старом, разрушающемся обществе.

Мы заранее знаем, что нам ответят. Нам станут говорить о <научном социализме>, будут ссылаться на буржуазных экономистов – а также и на Маркса, чтобы доказать, что установленная градация заработной платы имеет разумные причины, потому что <рабочая сила> инженера стоила обществу больше, чем <рабочая сила> землекопа. И в самом деле, разве экономисты не старались доказать нам, что если инженеру платят в двадцать раз больше, чем землекопу, то это происходит только потому, что издержки, <необходимые> для подготовления инженера, больше тех, которые требуются для подготовления землекопа? И разве Маркс не говорил, что то же самое различие должно логически существовать и между различными отраслями ручного труда – раз труд становится товаром? Он должен был неизбежно прийти к этому выводу, раз только он принял теорию ценности Рикардо и утверждал, вслед за ним, что товары обмениваются пропорционально общественно необходимому для производства их труду*.

* В этом отношении весьма поучительно у Маркса начало XXIV главы французского, пересмотренного им текста <Капитала> (в русском переводе Лопатина *, стран. 504-5, а следовательно, и в немецком издании, с которого он переводил, ничего этого нет), где доказывается, что при капиталистическом обмене рабочая сила покупается <по своей действительной цене> (a son juste prix). <Все, что последний (т. е. рабочий) требует, и вправе требовать, - это чтобы капиталист уплатил ему ценность его рабочей силы>. Это он я получает. Замечу мимоходом, что без этого допущения (Hyndman отлично это понял) нельзя было бы обосновать теорию прибавочной стоимости.

Но мы знаем, что если в настоящее время инженер, ученый или врач получают в десять или в сто раз больше, чем рабочий, и что если ткач получает втрое больше, чем крестьянин, и в десять раз больше, чем работница на спичечной фабрике, то это зависит вовсе не от <издержек на их производство>, а от монополии на знание или в пользу промышленности. Инженер, ученый и врач просто эксплуатируют известный капитал – свой диплом, – подобно тому как заводчик эксплуатирует свой завод или как помещик-дворянин эксплуатирует свой дворянский титул.

Что же касается собственника завода, который платит инженеру в двадцать раз больше, чем рабочему, то он поступает так вовсе не ради оценки <издержек производства>, а из простого расчета.

Если инженер может сберечь ему на производстве тридцать тысяч рублей в год, он платит ему пять тысяч: если он найдет такого надсмотрщика за рабочими, который ловко сумеет прижимать их и поможет сэкономить три тысячи рублей на плате за труд, хозяин охотно даст надсмотрщику восемьсот рублей в год. Он охотно затратит лишних несколько сот рублей, чтобы выгадать себе тысячи, и в этом существенная черта капиталистического строя. То же самое можно сказать и о различиях между разными ручными ремеслами.

Как же можно говорить в таком случае об <издержках производства>, будто бы определяющих стоимость рабочей силы? Неужели студент, весело проведший свою молодость в университете, имеет право на плату в десять раз большую, чем сын углекопа, который с одиннадцати лет чахнул в угольной шахте? И неужели ткач имеет право на заработок в три или четыре раза больший, чем заработок крестьянина и крестьянки? Издержки, необходимые на производство ткача, вовсе не в три или четыре раза больше издержек на производство крестьянина; ткач просто пользуется теми выгодными условиями, в которые поставлена европейская промышленность по отношению к странам земледельческим, в которых промышленность еще не развита *.

Никто никогда еще не вычислял этих издержек производства; и если, вообще говоря, тунеядец стоит обществу больше, чем рабочий, то, когда мы сравним сильного поденщика с ремесленником, то еще вопрос, не окажется ли, если принять во внимание все условия (смертность детей рабочих, изнуряющее их малокровие и преждевременную смерть), что первый обходится обществу дороже, чем второй.

Можно ли, например, допустить, что те пятьдесят копеек, которые получает в день парижская работница, или шесть пенсов (двадцать четыре копейки), зарабатываемых в день лондонскою швеею, или тот рубль, который платят в день крестьянину, представляют собою <издержки производства работницы, швеи и крестьянина>? Мы отлично знаем, что человеку часто приходится работать и за еще меньшую плату, но мы знаем также, что это происходит исключительно оттого, что при нашем великолепном общественном устройстве без этой ничтожной платы работник и работница умерли бы с голоду.

Мы думаем поэтому, что различные ступени в заработной плате представляют собою сложный результат целого ряда условий: налогов, государственной опеки, капиталистического захвата, монополии – одним словом, государства и капитала. Потому-то мы и говорим, что все теории относительно этой шкалы в заработной плате изобретены были уже после ее установления, чтобы оправдать существующую несправедливость, и что поэтому нам совершенно не нужно принимать в расчет те тонкие теории, которыми ее стараются оправдать.

Нам заметят, вероятно, что коллективистская лестница в заработной плате будет, как бы то ни было, некоторым шагом вперед. <Пусть лучше некоторые разряды рабочих, - скажут нам, - получают плату вдвое или втрое больше других разрядов, чем чтобы министры получали в один день столько, сколько рабочий не заработает и в год. Это, во всяком случае, шаг вперед в смысле равенства>.

Мы думаем, что это будет, наоборот, шаг назад. Ввести в новое общество различие между трудом простым и трудом профессиональным значило бы, как мы уже говорили, узаконить революцию и возвести в основное начало тот грубый факт, которому мы подчиняемся теперь, но который мы тем не менее находим несправедливым. Это значило бы поступить подобно тем, которые 4-го августа 1789 года провозгласили с громкими фразами отмену феодальных прав, а 8-го августа узаконили эти самые права, заставив крестьян выкупать их у помещиков и поставив последних под охрану Революции. Это значило бы поступить так, как поступило русское правительство, которое в день освобождения крестьян объявило, что земля принадлежит помещикам, тогда как раньше считалось злоупотреблением распоряжаться наделами крепостных крестьян.

Или же возьмем другой известный пример. Когда в 1871 году Парижская Коммуна решила платить членам своего Совета по пятнадцати франков (около пяти рублей) в день, тогда как рабочие, дравшиеся на укреплениях, получали всего тридцать су (около пятидесяти копеек), это решение приветствовали как высшее проявление демократического равенства. В действительности же Коммуна только подтвердила старое неравенство между чиновником и солдатом, между управляющим и управляемым. Со стороны какого-нибудь парламента такая мера могла бы показаться очень прекрасною, но для Коммуны это было изменой своему революционному принципу, а следовательно, осуждением его. Не наемную плату, на которую, между прочим, и прожить было невозможно даже рабочей семье, должна была платить Коммуна тем рабочим, которые сражались за нее. Она должна была счесть своим первым, святым долгом обеспечить существование своих борцов и их семей.

В современном обществе, когда мы видим, что министр заставляет платить себе по тридцати тысяч рублей в год, тогда как рабочий должен довольствоваться трямястами рублями или даже меньше; когда мы видим, что надсмотрщику над рабочими платят вдвое или втрое больше, чем рабочему, и что даже среди самих рабочих существуют разные платы – от трех или четырех рублей в день до двенадцати копеек, зарабатываемых крестьянкой, – мы негодуем. И негодуем мы не только на высокое жалование министра, но и на такое различие в заработке рабочего и крестьянки. Мы говорим: <Пусть привилегии, связанные с образованием, исчезнут так же, как и привилегии, связанные с происхождением!> Рабочие потому именно и становятся революционерами, что всякие привилегии их возмущают.

Но если они возмущают нас в современном обществе, то как же сможем мы терпеть их в обществе, которое начнет свое существование с провозглашения равенства?

Вот почему некоторые коллективисты, понимающие, что ступени в заработной плате не смогут удержаться я обществе, проникнутом духом революции, спешат провозгласить, что заработная плата будет для всех одинакова. Но здесь они наталкиваются на новое затруднение, которое делает из их равенства заработной платы такую же неосуществимую утопию, как и ступенчатая плата, предлагаемая другими.

Общество, которое овладеет всем общественным богатством и громко провозгласит, что все имеют на него право, какова бы ни была в прошлом доля участия каждого в создании этого богатства, – такое общество должно будет отказаться от всякой мысли о наемной плате, в какой бы форме она ни представлялась: в виде ли денег, или в виде рабочих чеков.

IV

<Каждому - сообразно его труду>, – говорят коллективисты, т. е., другими словами, – сообразно его доле к услугах, оказываемых обществу. И этот принцип нам предлагают приложить на практике, после того как революция обратит в общую собственность орудия труда и все необходимое для производства!

Если бы социальная революция действительно провозгласила это начало, она этим самым поставила бы преграду дальнейшему развитию человечества и оставила бы нерешенной ту громаднейшую общественную задачу, которую мы получили в наследство от прежних веков.

В самом деле, в таком обществе, как наше, где мы видим, что чем больше человек работает, тем меньше он получает, – такое начало может казаться, с первого взгляда, выражением справедливости. В действительности же оно только освящает всю несправедливость прошлых времен. Наемный труд начал свое существование именно с этого принципа – <каждому по его трудам> – и привел он нас понемногу к самому явному неравенству и ко всем возмутительным явлениям современного общества. С того дня, когда люди начали мерить услуги, оказываемые обществу, платя за них деньгами или какой бы то ни было другой формой заработной платы, – с того дня, когда было заявлено, что каждый будет получать столько, сколько он сможет заставить себе платить за свои услуги, – с этого дня вся история капиталистического общества была (при содействии государства) написана заранее. Она вся целиком находилась в зародыше в этом основном начале.

Неужели же мы должны теперь опять вернуться к этому исходному пункту и вновь пройти через то же развитие? Наши теоретики стремятся к этому, но, к счастью, это невозможно. Как мы уже видели, революция должна будет обратиться к коммунизму; иначе она будет потоплена в крови и ее придется начинать сызнова.

Услуги, оказываемые обществу – будь то работа на фабрике или в поле или услуги нравственного характера, – не могут быть оценены в монетных единицах. Беря мануфактурное производство, точной меры ценности – ни того, что неправильно называют меновою ценностью, ни ценности, рассматриваемой с точки зрения полезности,- нет возможности установить. Если мы видим двух человек, которые в течение целого ряда лет работают по пяти часов в день на общую пользу в различных, одинаково им нравящихся областях, то мы можем сказать, что их труд приблизительно равноценен; но дробить этого труда нельзя; нельзя сказать, что продукт каждого дня, каждого часа, каждой минуты труда одного из них равноценен продукту минуты, часа или дня другого.

Можно сказать, в общем, что человек, который всю свою жизнь лишал себя досуга в течение десяти часов в день, дал обществу больше, чем тот, который отнимал у себя всего пять часов или не отнимал вовсе ничего. Но нельзя взять продукт, который он произвел в течение двух часов, и сказать, что этот продукт стоит вдвое больше, чем продукт одного часа труда другого человека, и вознаграждать труд обоих соответственно этому расчету. Это значило бы закрыть глаза на всю сложность промышленности, земледелия и вообще всей жизни современного общества; это значило бы не замечать, до какой степени всякий труд каждой отдельной личности является результатом всего прошедшего и настоящего труда всего общества. Это значило бы думать, что мы живем в каменном веке, тогда как на самом деле мы живем в веке стали.

Войдите, например, в угольную копь и посмотрите на рабочего, стоящего возле огромной машины, заставляющей ходить вверх и вниз клетку, в которой поднимают из шахты уголь. В руках у него рычаг, который останавливает машину или заставляет ее действовать в обратную сторону; стоит ему только двинуть рычаг, и клетка мгновенно изменяет направление своего движения, взлетая вверх или опускаясь вглубь с головокружительной быстротой. Весь внимание, он с напряжением следит глазами за указателем, который показывает ему, в каком месте находится в каждую данную минуту шахтовая клетка; и как только указатель достиг известного уровня, он мгновенно останавливает движение машины, – ни на один аршин ниже или выше требуемого уровня. А как только из клетки выкатят вагонеты, полные угля, и втолкнут на их место пустые, он вновь повертывает рычаг, не теряя ни секунды, – и вновь клетка летит в глубь шахты.

В течение восьми или десяти часов он находится в этом состоянии усиленно напряженного внимания. Если бы ум его отвлекся на полминуты от указателя, клетка влетела бы в потолок, дробя колеса и давя людей, и вся работа в руднике была бы остановлена. Стоит ему потерять три секунды при каждом повороте рычага – и количество добываемого угля сократится (в усовершенствованных современных копях) на двадцать пять или на пятьдесят тонн в день.

В таком случае признаем ли мы его самым полезным человеком в руднике? Или, может быть, того, кто подает ему снизу сигнал к поднятию клетки? Или же того углекопа, который ежеминутно рискует своей жизнью в глубине копи и рано или поздно будет убит рудничным газом? Или, может быть, инженера, который вследствие простой ошибки в сложении при своих вычислениях мог бы потерять угольный пласт и повести штольню в пустом камне? Или, наконец, хозяина, который вложил в это дело все свое имущество и, может быть, вопреки всем советам, говорил, когда рыли шахту: <Ройте здесь, ройте глубже, и мы найдем прекрасный уголь>? Или – какого-нибудь старика углекопа, который уговаривал хозяина продолжать дело?

Все работающие в этой копи содействуют, по мере своих сил, своей энергии, своих знаний, своего ума, своего уменья, добыванию угля; и мы, действительно, можем сказать, что все они имеют право жить и удовлетворять свои потребности (и даже свои фантазии, как только необходимое для всех будет обеспечено). Но каким образом можем мы оценить деньгами, платой участие каждого из них? Да и самый уголь, который они добывают, – разве это их продукт, добытый ими одними? Разве он не продукт также и тех людей, которые построили железную дорогу, ведущую к копи, и те другие дороги, которые, как лучи, расходятся от нее ко всем станциям? Разве он также не дело тех, кто пахал и засеивал поля, рубил деревья в лесу, строил машины, в которых будет гореть этот уголь? И так далее без конца!

Между делом одного и делом другого не может быть установлено никакого различия. Если мы будем мерить их заслуги по их результатам, то это приведет нас к нелепости, и то же самое получится, если мы станем дробить их заслуги и мерить их часами труда.

Остается только одно: поставить потребности людей выше их дел и признать сначала право на жизнь, а затем и право на довольство за всеми теми, кто принимает какое бы то ни было участие в производстве.

Возьмите какую хотите другую отрасль человеческой деятельности, возьмите всю совокупность жизненных проявлений и скажите – кто из нас имеет право претендовать на большее вознаграждение: врач, который угадал болезнь, или сиделка, которая обеспечила выздоровление своим тщательным уходом? Изобретатель ли первой паровой машины или тот мальчик, которому в один прекрасный день надоело тянуть веревку, служившую прежде для открывания клапана, выпускавшего пар под поршень, и которую он догадался раз привязать известным образом к коромыслу машины, а сам побежал играть с товарищами, не подозревая, что он открыл этим самым необходимую часть всякой современной паровой машины – механический клапан? Изобретатель ли локомотива или тот ньюкастльский рабочий, который подал мысль заменить деревянными шпалами те камни, на которые раньше клали рельсы и которые, вследствие отсутствия в них упругости, заставляли поезда все время сходить с рельсов? Машинист ли на локомотиве или тот человек, который подает сигнал, чтобы остановить поезд, или же стрелочник, открывающий путь?

Кому мы обязаны существованием телеграфного сообщения через Атлантический океан? Тому ли инженеру, который упорно утверждал, что проволочный канат будет передавать депеши, в то время как почти все, самые ученые специалисты по электричеству заявляли, что это невозможно? Тому ли ученому, Мори, который посоветовал заменить толстые канаты тонкими, не толще обыкновенной трости? Или, наконец, тем неизвестно откуда явившимся добровольцам, которые проводили дни и ночи на палубе <Грэт Истерна> * и тщательно рассматривали каждый фут каната, вынимая из него гвозди, которые втыкались кем-то (говорят – акционерами морских компаний) в изолирующий слой с целью сделать канат негодным к употреблению?

А в более широкой области – в области настоящей человеческой жизни, с ее радостями, ее горестями и ее случайностями, – разве каждому из нас не случалось встретиться с человеком, который оказал ему в жизни такую услугу, что самая мысль о денежной ее оценке показалась бы оскорбительной? Иногда эта услуга была не что иное, как слово, сказанное вовремя, иногда же это были месяцы и годы самоотверженной преданности. Неужели же и эти <неоценимые> услуги мы тоже станем расценивать в рабочих чеках?

<Каждому - по его делам!> – говорят они. Но человеческие общества не могли бы просуществовать и двух поколений подряд, если бы каждый не давал иногда другим гораздо больше, чем он надеется получить от них в виде денег или рабочих чеков. Человечеству пришел бы конец, если бы мать не давала свою жизнь для сохранения жизни своих детей, если бы каждый человек не давал хоть иногда не считая, если бы он не давал в особенности именно тогда, когда он не ждет никакого вознаграждения.

И если буржуазное общество гибнет, если мы находимся в настоящую минуту в тупике, из которого не можем выйти иначе, как разрушая топором и огнем учреждения прошлого, то это происходит именно оттого, что мы слишком много считали; оттого, что мы приучили себя давать только с целью получить; оттого, что мы захотели сделать из общества коммерческую компанию, основанную на приходе и расходе.

Коллективисты, впрочем, знают это и сами. Они смутно понимают, что никакое общество не могло бы просуществовать, если бы оно строго провело до конца свое правило <каждому по его делам>; они тоже понимают, что потребности личности – мы не говорим о капризах – не всегда совпадают в ее делами. Так, например, Де Пап пишет:

<Этот чисто индивидуалистический принцип будет, впрочем, смягчаться общественным вмешательством в дело воспитания детей и молодых людей (включая сюда пищу и все их содержание) и в дело общественной организации помощи калекам и больным, пенсий для старых рабочих и т. под.>.*

Они понимают, по-видимому, что у сорокалетнего человека, отца троих детей, больше потребностей, чем у двадцатилетнего юноши; что женщина, которая кормит ребенка и проводит около него бессонные ночи, не может делать столько же дел, как человек спокойно выспавшийся. Они понимают, по-видимому, что люди – мужчины или женщины – изнуренные, может быть, на службе обществу, могут оказаться неспособными сделать столько же <дел>, как те, которые получали свои <чеки>, занимая привилегированное положение государственных статистиков.

Поэтому они спешат смягчить свой принцип. <Конечно, - говорят они, - общество возьмется кормить и воспитывать детей, будет помогать старикам и больным! Конечно, потребности послужат в данном случае мерилом издержек, которые возьмет на себя общество, чтобы смягчить свое основное правило <каждому по его делам>.

Одним словом, получается опять-таки благотворительность! Все та же христианская благотворительность, но на этот раз организованная государством. Стоит только усовершенствовать воспитательные дома и организовать страхование от старости и болезни – и основной принцип смягчен! Все та же система: <Сначала ранить, а потом лечить!>

Таким образом, начав с отрицания коммунизма и с насмешливого отношения к принципу <каждому по его потребностям>, они, эти великие экономисты, в конце концов замечают, что забыли-таки одну вещь, а именно – потребности производителей. Они спешат их признать. Но только оценивать эти потребности должно государство; государство должно проверять, соразмерны ли они с делами каждого? Подать ли милостыню или нет?

Государство, стало быть, возьмет на себя благотворительность – призрение хромых и слепых нищих, а от этого до английского закона о бедных и до английских рабочих домов, т. е. тюрем для неимущих,- всего один шаг. Ведь и то безжалостное современное общество, против которого мы возмущаемся, тоже оказалось вынужденным смягчить свой индивидуализм; оно тоже должно было сделать некоторые уступки в направлении коммунизма и точно так же в форме благотворительности: оно так же завело воспитательные и <рабочие дома>!

Оно точно так же раздает дешевые обеды – из боязни, как бы голодные не разграбили его лавок. Оно так ж> устраивает больницы, очень часто плохие, по иногда и великолепные, чтобы помешать распространению заразных болезней: неравно и сам заразишься! Оно так же оплачивает сначала часы труда, а затем берет на себя воспитание детей тех, кого довело до крайней нищеты. Оно так же принимает во внимание потребности и делает это в форме Казенного Попечительства о Бедных.

Бедность послужила, как мы видели, первым источником обогащения; она создала первого капиталиста. В самом деле, ведь прежде чем явилась та <прибавочная стоимость>, о которой так любят говорить экономисты, нужно было, чтобы существовали голодные бедняки, которые согласились бы продавать свою рабочую силу. Их бедность сделала возможным существование богатых. И если нищета так сильно развилась к концу средних веков, то это благодаря тому, что завоевания и войны, последовавшие за образованием государств и обогащением вследствие эксплоатации Востока, порвали связи, существовавшие раньше между городом и деревней, и выбросили из города деревенскую нищету, которую аксплоататоры могли запрячь в наемный труд.

Неужели же это самое начало должно явиться теперь результатом революции? И неужели мы назовем этот жалкий результат именем <социальной революции>, – этим именем, дорогим для всех голодных, приниженных и оскорбленных?

Нет, этого не будет! В тот день, когда старые учреждения начнут падать под ударами пролетариев, раздадутся голоса, требующие <хлеба>, убежища и довольства для всех!

И эти голоса будут услышаны. Народ скажет: <Удовлетворим прежде всего ту жажду жизни, радости и свободы, которой никогда мы еще не могли утолить! А когда мы испытаем это счастье, тогда мы примемся за дело! за уничтожение последних следов буржуазного общества, его нравственности, почерпнутой из бухгалтерских книг, его философии <прихода и расхода>, его учреждений, устанавливающих различие между <твоим и моим>. И, <разрушая, мы будем создавать>, – как говорил Прудон, – будем создавать во имя коммунизма и анархизма> *.

* Изречение <разрушая, создам> Прудон взял из Моисеева <Пятикнижия> Теперь, когда мы видим из опыта, как трудно бывает <создавать> заранее не обдумавши весьма тщательно на основании изучения общественной жизни, что и как мы хотим создать, – приходится отказаться от изречения предполагаемого творца и хозяина природы, и сказать-<создавая, разрушу!>*
ПОТРЕБЛЕНИЕ И ПРОИЗВОДСТВО

I

Исходя из понятия о свободной личности и переходя затем к свободному обществу – вместо того чтобы начинать с государства, а затем спускаться к личности, – рассматривая, следовательно, общество и его политическую организацию с совершенно иной точки зрения, чем школы сторонников государственной власти, мы и в вопросах экономических следуем тому же методу. Мы изучаем потребности личности и средства, которыми она пользуется для их удовлетворения, а затем уже обсуждаем вопросы производства, обмена, налогов, правительства и т. п.

С первого взгляда это различие может показаться неважным, но в действительности оно перевертывает все понятия официальной политической экономии.

Откройте сочинения любого из экономистов. Вы увидите, что он начинает с производства: разбирает средства, употребляемые в настоящее время для создания богатств: разделение труда, мануфактуры, роль машин, накопление капитала. Начиная с Адама Смита и кончая Марксом, все экономисты поступали именно так. Только во второй или третьей части своего труда начинает экономист говорить о потреблении, т. е. об удовлетворении потребностей личности; да и то ограничивается он описанием того, как распределяются теперь богатства между всеми теми, кто предъявляет на них права.

Мне, может быть, скажут, что эта вполне логично, что прежде чем удовлетворять потребности, нужно создать то, что требуется для этого удовлетворения; что прежде чем потреблять, нужно произвести.

Но прежде чем произвести что бы то ни было, разве не нужно почувствовать потребность в данном предмете? Что, как не необходимость, заставило прежде всего человека охотиться, разводить скот, обрабатывать землю, выделывать орудия, а позднее – изобретать и строить машины? И чем, как не изучением потребностей, должно было бы руководствоваться производство? Было бы поэтому по меньшей мере одинаково логично начать именно с того, что побуждает человека работать, а затем уже перейти к рассмотрению средства удовлетворения потребностей посредством производства.

Именно так мы и делаем. Но оказывается, что как только мы посмотрим на политическую экономию с этой точки зрения, она принимает совершенно иной вид. Из простого описания фактов она превращается в настоящую науку, стоящую наравне с физиологией, – науку, которую можно определить как изучение потребностей человечества и средств удовлетворения их с наименьшей бесполезной потерей человеческих сил. Ее следовало бы назвать физиологией общества. Она является параллелью физиологии животных и растений, которая точно так же рассматривает потребности растения или животного и наиболее выгодные способы их удовлетворения. В ряду общественных наук экономия человеческих обществ занимает, таким образом, место, на котором в ряду наук о жизни (биологических) стоит физиология живых существ.

Мы говорим: <Вот перед нами люди, соединившиеся в общество. Хижина дикаря перестала их удовлетворять, и они требуют прочного и более или менее удобного дома. И вот мы хотим знать, может ли при данном состоянии производительности человеческого труда каждый из них иметь свой дом? А если нет, то что именно мешает этому?>

Но раз мы поставим такой вопрос, мы сейчас же увидим, что всякая европейская семья вполне могла бы обладать небольшим удобным домом вроде тех, которые строятся для рабочих в Англии, в Бельгии, в Америке, или же соответственной квартирой. Известного и сравнительно небольшого числа рабочих дней было бы вполне достаточно для того, чтобы построить для семьи в семь или восемь человек хорошенький домик, где было бы много воздуха и света, удобно расположенный, здоровый и освещенный газом.

Между тем девять десятых европейцев никогда не жили в здоровом помещении, потому что всегда человек из народа работал изо дня в день и почти без перерыва, и все — для удовлетворения потребностей правящих классов. Никогда не имел он ни времени, ни денег, чтобы выстроить или заказать себе этот желанный домик. И до тех пор пока современные условия не изменятся, у него никогда не будет дома, и всегда он будет жить в какой-нибудь трущобе.

Мы принимаем, таким образом, метод рассуждения, совершенно обратный тем экономистам, которые устанавливают якобы вечные законы производства, затем подводят счет всем домам, которые строят теперь ежегодно, и доказывают посредством статистических данных, что так как этих новых домов не хватает для удовлетворения всех требований, то 9/10 европейского населения должны жить в трущобах.

Или же возьмем вопрос о пище. Перечислив все благодеяния разделения труда, экономисты приходят к заключению, что оно требует, чтобы одни люди занимались земледелием, а другие – фабричной промышленностью. Земледельцы производят столько-то, фабрики – столько-то, обмен происходит так-то. Затем экономисты рассматривают продажу, прибыль, чистый доход или прибавочную стоимость, заработную плату, налоги, банки и т. д.

Но, изучив все это по их книгам, мы все-таки нисколько не подвинулись вперед, и если мы спросим у них: <Каким же образом существует столько семей, не имеющих хлеба, когда каждая семья могла бы производить достаточно хлеба, чтобы накормить десять, двадцать или даже сто человек в год?> – то они, в ответ, заговорят сызнова, как в сказке о белом бычке, о разделении труда, заработной плате, прибавочной стоимости, капитале и т. п. и придут к тому заключению, что произведенных продуктов недостаточно для удовлетворения всех потребностей. Но это – заключение, которое, если бы даже оно было справедливо, все-таки не дает никакого ответа на вопрос: <Может ли или не может человек произвести при помощи своего труда нужный для него хлеб? А если не может, то что ему мешает в этом?>

Вот перед нами триста пятьдесят миллионов европейцев. Ежегодно им требуется столько-то хлеба, столько-то мяса, столько-то вина, столько-то молока, яиц и масла. Им нужно столько-то домов, столько-то одежды. Это – минимум их потребностей. Могут ли они произвести все это или нет? И если да, то останется ли у них еще свободное время для того, чтобы пользоваться некоторою роскошью, т. е. произведениями искусства, наукой и развлечениями. Одним словом, останется ли время для всего того, что не входит в разряд существенно необходимого? Если ответ на этот вопрос будет утвердительный, то что же в таком случае мешает им? Как устранить существующие препятствия? Если же для того, чтобы достигнуть такой производительности, при теперешней организации промышленности не хватало бы времени, то не следует ли преобразовать промышленность, завести лучшие машины? В таком случае дадим на это сколько окажется нужным времени; но, во всяком случае, не будем терять из виду, что цель всякого производства – удовлетворение потребностей.

Если самые существенные потребности человека остаются неудовлетворенными вследствие малой производительности труда, то посмотрим, что нужно сделать, чтобы увеличить эту производительность? Но нет ли этому также и других причин? Не происходит ли это, между прочим, оттого, что производство совершенно потеряло из виду потребности и приняло ложное направление?

И если мы увидим, что именно в этом лежит причина наших недостач, то поищем же средства преобразовать производство так, чтобы оно на самом деле удовлетворяло потребностям.*

Такова – единственная верная, по нашему мнению, точка зрения; она одна дает возможность политической экономии действительно стать наукой – наукой общественной физиологии, – наукой экономии общественных сил.

Разумеется, когда этой науке придется описать те формы производства, которые существуют в настоящее время в цивилизованных нациях, или формы, встречающиеся в индусской общине или у дикарей, то она будет излагать факты так же, как это делают современные экономисты. Это будет отдел описательный, подобный описательным отделам зоологии или ботаники, где описывают формы, краски, обычаи животных и цветов. Но заметим, что если бы и эта часть науки разрабатывалась с точки зрения экономии сил в удовлетворении потребностей, то и она много выиграла бы и в ясности, и в научной ценности. Она с очевидностью показала бы, к какой ужасающей трате человеческих сил приводит современный порядок, и она доказала бы то, что мы утверждаем, – то есть, что пока этот убийственный порядок будет существовать, человеческие потребности никогда не будут удовлетворены.

В политической экономии, построенной на таких началах, точка зрения на хозяйственные явления оказалась бы, таким образом, совершенно иной. За станком, производящим столько-то аршин миткаля, за машиной, пробивающею столько-то стальных досок, за сундуком, в который стекаются такие-то барыши, мы увидали бы человека – производителя, – по большей части исключенного из того пиршества, которое он подготовляет для других. Мы поняли бы также, что так называемые <законы> ценности, обмена и т. п., излагаемые теперь в политической экономии, суть не что иное, как изложение (часто очень неверное, вследствие ошибочности самого исходного пункта) тех явлений, которые происходят теперь, но которые могли бы и будут происходить совершенно иначе в обществе, где производство будет организовано с целью удовлетворения всех его нужд.

II

Нет ни одного принципа в политической экономии, который бы не принял совершенно другого вида, если стать на нашу точку зрения.

Возьмем хотя бы так называемое <перепроизводство>. Вот слово, которым нам уже прожужжали уши!

Есть ли хоть один экономист, хоть один академик или кандидат в таковые, который бы не утверждал, что экономические кризисы происходят от перепроизводства, что в известный момент производится больше ситца, сукна или часов, чем требуется! При этом капиталистов, упорно стремящихся производить свыше возможного потребления, обыкновенно обвиняют в излишней <жадности>.

Но все это при ближайшем изучении вопроса оказывается совершенным вздором. Действительно, назовите хоть один товар (из числа общеупотребляемых), который бы производился в количестве, превышающем потребность в нем. Переберите все предметы, вывозимые странами, ведущими большую внешнюю торговлю, – и вы увидите, что почти все эти товары производятся в количествах, не достаточных даже для жителей той самой страны, которая их вывозит.

Тот хлеб, например, который русский крестьянин отсылает в Европу, вовсе не составляет излишка: даже самые лучшие урожаи ржи и пшеницы в Европейской России едва-едва дают столько, сколько нужно для ее населения. Вообще, когда крестьянин продает свой хлеб, чтобы уплатить налоги и выкупные платежи или аренду на землю, он лишает себя и детей самого необходимого.

Точно так же не излишек угля посылает Англия во все страны света, ей остается для домашнего потребления всего 47 пудов в год на каждого жителя, и миллионы англичан оказываются зимою лишенными огня или зажигают огонек лишь постольку, поскольку это необходимо, чтобы сварить немного овощей. В сущности (если оставить в стороне некоторые предметы роскоши), в Англии – этой стране наибольшего вывоза – существует один только общеупотребляемый товар, производимый в количестве, может быть, превышающем потребности: это – бумажные ткани. Но когда мы вспомним, какие лохмотья носит на себе по крайней мере одна треть населения Соединенного Королевства, то мы склонны думать, что, по всей вероятности, все количество производимых в Англии бумажных тканей соответствовало бы как раз действительным потребностям населения. Излишек оказался бы самый ничтожный, если бы все стали носить нужное белье и одежду.

Вообще <вывоз> обыкновенно представляет из себя вовсе не <излишек> – даже если вначале вывозная торговля и имела действительно такое происхождение. Басня о босом сапожнике и оборванном портном так же справедлива по отношению к народам, как была когда-то справедлива по отношению к ремесленнику. Вывозят вообще необходимое, нужное самой стране, и происходит это оттого, что рабочие не могут купить на свою заработную плату того, что они произвели, раз им приходится, покупая товар, платить и ренту, и прибыль, и проценты капиталисту и банкиру .

Неудовлетворенной остается не только все растущая потребность благосостояния; но очень часто и потребность в самом необходимом. А поэтому и перепроизводства (по крайней мере, в этом смысле) не существует: оно есть не что иное, как изобретение теоретиков политической экономии.

Экономисты единогласно уверяют нас, что из всех экономических <законов> наиболее твердо установленный – это тот, что <человек производит больше, чем потребляет>, т. е. что после того, как он потратит на свою жизнь продукты своего труда, у него остается еще некоторый излишек. Одна семья земледельцев, например, производит достаточно, чтобы прокормить несколько семей.

Эта часто повторяемая фраза кажется нам тоже лишенной всякого смысла. Если бы она означала, что каждое поколение оставляет что-нибудь последующим поколениям, то она была бы справедлива.

В самом деле, крестьянин сажает дерево, которое проживет тридцать, сорок или сто лет и с которого его внуки все еще будут рвать плоды. Если он расчистил клочок нови, он увеличил этим наследство грядущих поколений. Дорога, мост, канал, дом и находящаяся в нем мебель-все это богатства, завещанные следующим поколениям.

* С тех пор, как это было написано, Соединенные Штаты стали действительно производить излишек пшеницы и особенно маиса. Но зато целой массы других продуктов земледелия еще производится недостаточно. Хлеб в Соединенных Штатах и несколько миллионов аршин миткаля в Англии – вот все, чего производится излишек, свыше местных потребностей. Так обстоит дело теперь. Но когда американский фермер увидит, что основные его потребности в предметах первой необходимости удовлетворены, он сократит свои полевые работы и займется другим.

Но речь идет не об этом. Нам говорят, что крестьянин производит больше хлеба, чем потребляет.

Вернее было бы сказать, что так как государство всегда брало с него значительную долю его жатвы в виде налогов, духовенство – в виде десятины, а барин – в виде оброка или арендной платы, то создался целый класс людей, которые в былые времена потребляли то, что производили (за исключением того, что оставлялось ими в запас, или того, что они делали впрок, для своих же детей и внуков), но которые теперь принуждены кормиться с грехом пополам и недоедать, потому что львиную долю того, что они выращивают, берут у них государство, землевладелец, священник и ростовщик.

Мы предпочитаем поэтому сказать, что крестьянин потребляет меньше, чем производит, потому что его заставляют продавать все, что у него есть лучшего, а себе оставлять ровно столько, сколько крайне необходимо на скудное пропитание. И всякий поймет, что так сказать несравненно вернее, а вместе с тем и полезнее, потому что заставляет задуматься над причиною крестьянской нищеты.

Заметим также, что если принять за исходную точку потребности людей, то мы неизбежно должны прийти к коммунизму, т. е. к тому общественному устройству, которое наиболее полным и наиболее экономным образом обеспечивает удовлетворение людских потребностей. Напротив того, если исходить из современного производства, иметь в виду только прибыль и прибавочную стоимость, оставляя в стороне вопрос о том, насколько производство дает удовлетворение потребностям, экономист неизбежно приходит к капитализму или, самое большее, к коллективизму, – во всяком случае, к той или другой форме наемного труда.

В самом деле, если мы обратим внимание на потребности личности и общества и на те средства, которыми человек пользовался на различных ступенях своего развития для их удовлетворения, то мы убедимся в необходимости согласовать единичные усилия людей и направлять их к общей цели – удовлетворению нужд всех членов общества,- а не предоставлять удовлетворение этих нужд всем случайностям разрозненного производства, как это происходит теперь. Мы поймем, что присвоение небольшим меньшинством всех богатств, которые остались непотребленными в одном поколении и должны были бы перейти к следующему поколению, отнюдь не соответствует интересам общества.

Потребности трех четвертей общества остаются в таком случае неудовлетворенными, а бесполезная трата человеческих сил становится еще более бессмысленной и еще более жестокой.

Мы поймем, наконец, что самое выгодное употребление продуктов – это удовлетворение, прежде всего, наиболее настоятельных потребностей и что ценность предмета, по отношению к его полезности, зависит не от простого каприза, как часто говорят экономисты, а от той степени, в которой он нужен для удовлетворения действительных и наиболее настоятельных нужд.

Коммунизм – т. е. общественный взгляд на потребление, производство и обмен – и общественный строй, соответствующий этому взгляду, являются, таким образом, прямым выводом из такого способа понимания вещей – единственного, по нашему мнению, действительно научного понимания жизни обществ.

Общество, которое удовлетворит потребности всех и сумеет устроить ради этого свое производство, должно будет, кроме того, покончить и с некоторыми предрассудками, установившимися относительно промышленности, и прежде всего – с прославленной экономистами теорией разделения труда, которою мы и займемся в следующей главе.
РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА

Политическая экономия всегда ограничивалась тем, что перечисляла факты, происходящие в обществе, а затем истолковывала их в интересах господствующих классов. Точно так же поступила она и с разделением труда в промышленности; она нашла его выгодным для капиталистов и потому возвела его в принцип, в закон.

Посмотрите на этого деревенского кузнеца, говорил Адам Смит – основатель современной политической экономии. Если он не привык делать гвозди, то он с трудом сделает их двести или триста в день, и то они будут плохие. Но если тот же кузнец будет делать всю свою жизнь одни только гвозди, то он легко сможет произвести их до двух тысяч трехсот в течение одного дня. И Смит спешил вывести из этого заключение, что надо подразделять труд и все специализировать. В конце концов у нас будут кузнецы, не умеющие делать ничего, кроме шляпки или острия гвоздя, и мы таким образом произведем гораздо больше и обогатимся.

Что же касается того, не потеряет ли кузнец, осужденный всю свою жизнь делать только шляпки гвоздей, всякий интерес к работе? не окажется ли он, зная только одну эту частицу своего ремесла, целиком во власти хозяина? не придется ли ему сидеть без работы по четыре месяца в году? не падет ли его заработная плата, когда окажется, что его легко можно заменить мальчиком-учеником, – об этом Адам Смит не думал, когда восклицал: <Да здравствует разделение труда! Вот где золотая россыпь, обогащающая нацию!> И все стали восклицать вслед за ним то же самое.

Даже впоследствии, когда Сисмонди и Ж. Б. Сэй под влиянием социалистов стали замечать, что, вместо того чтобы обогащать нацию, разделение труда обогащает только богатых, а рабочий, вынужденный всю свою жизнь выделывать какую-нибудь восемнадцатую долю булавки, тупеет и доходит до нищеты, – даже тогда – предложили ли официальные политико-экономы какие-нибудь меры против этих последствий разделения труда? Никаких. Им и не приходило в голову, что, занимаясь всю свою жизнь одною и тою же машинальною работою, рабочий потеряет ум и изобретательность и что производительность нации падет вследствие этого, тогда как разнообразие занятий, наоборот, сильно увеличило бы производительность данного народа и развило бы в нем изобретательность. И вот теперь перед нами восстает именно этот вопрос.

Если бы разделение труда – постоянное разделение, на всю жизнь, а иногда и передающееся даже по наследству от отца к сыну – проповедовали одни только экономисты, то мы бы предоставили им говорить что хотят. Но дело в том, что идеи этих ученых мужей проникают в умы публики и извращают их. Слыша постоянно о разделении труда, о проценте, о ренте, о кредите и т. п. как о давно решенных вопросах, все – в том числе и сами рабочие – начинают рассуждать так же, как и экономисты и преклоняться перед теми же идолами.

Мы видим, например, что многие социалисты, даже те, которые не побоялись напасть на заблуждения буржуазной науки, относятся с уважением к принципу разделения труда. Если вы заговорите с ними о том, как бы следовало обществу организоваться во время революции, они скажут вам, что разделение труда нужно, конечно, сохранить; что если вы делали булавочные головки до революции, то вы будете делать те же головки и после. Правда, вы будете заниматься этим всего пять часов в день, но все-таки всю свою жизнь вы будете делать одни только булавочные головки; другие будут изобретать машины или проекты машин, которые дадут вам возможность удесятерить ваше производство булавочных головок; третьи, наконец, специализируются в высоких сферах литературного, научного и художественного труда. Вы же родились выделывателем булавочных головок, – все равно как Пастер родился прививателем бешенства, и революция оставит обоих вас на ваших теперешних местах: его – в лаборатории, вас – за выделкой булавочных головок.

Вот этот-то принцип, бесконечно вредный для общества и притупляющий для личности, – этот источник целого ряда зол мы и хотим разобрать теперь в некоторых его проявлениях.

Последствия разделения труда известны. В современном обществе мы разделены на два класса: с одной стороны – производители, которые потребляют очень мало и избавлены от труда думать, потому что им нужно работать, и в то же время работают плохо, потому что их мозг бездействует, с другой стороны – потребители, которые производят мало или не производят вовсе ничего, но пользуются привилегией думать за других, и думают; но думают плохо, потому что существует целый мир – мир работников физического труда, – который остается им неизвестным. Работники земледельческого труда не имеют никакого понятия о машине, а те, которые работают у машин, не знают ничего о работах полевых. Идеал капиталистической промышленности – это ребенок, смотрящий за машиной, в которой он ничего не понимает и не должен понимать; а рядом с ним – надсмотрщик, налагающий на него штрафы, если его внимание хоть на минуту ослабеет, а над ними обоими – инженер, который выдумывает машину, за которой человеку останется только подкладывать, подталкивать и смазывать. Земледельческого рабочего стремятся даже совсем уничтожить: идеал капиталистического сельского хозяйства – это работник, нанятый на три месяца и управляющий паровым плугом или молотилкой и отпускаемый, как только он вспахал или обмолотил.

Разделение труда – это значит, что на человека наклеивается на всю жизнь известный ярлык, который делает из него завязчика узелков на фабрике, подталкивателя тачки в таком-то месте штольни, но не имеющего ни малейшего понятия ни о машине в ее целом, ни о данной отрасли промышленности, ни о добыче угля,- человека, который вследствие этого теряет ту самую охоту к труду и ту самую изобретательность, которые создали в начале развития современной промышленности все машины, которыми мы так гордимся *.

То же разделение труда, которое установили между людьми, хотели установить и между народами.

Человечество полагалось разделить, так сказать, на национальные фабрики, имеющие каждая свою особую специальность. Россия, говорили нам, предназначена природой выращивать хлеб; Англия – выделывать бумажные ткани; Бельгия – производить сукна, а Швейцария – поставлять нянек. Затем внутри каждой нации должна произойти новая специализация; Лион будет производить шелк, Овернь – кружева; Париж – различные мелкие вещи; Вознесенск будет делать миткали; Харьков – сукна; а Петербург-чиновников. Если верить экономистам, то такое <разделение труда> должно было открыть человечеству безграничное поле как для производства, так и для потребления, – целую новую эру труда и громаднейшего богатства для всех.

Но все эти обширные надежды рушатся ныне, по мере того как технические знания начинают распространяться повсеместно. Пока Англия одна производила бумажные ткани и обрабатывала в больших размерах металлы, а Париж один производил артистические мелочи и модные вещи – все шло хорошо и о благодеяниях того, что называли разделением труда, можно было говорить, не боясь опровержения.

Но вот начинает нарождаться новое течение, под влиянием которого все образованные нации пытаются завести, каждая у себя, всевозможные отрасли промышленности. Они находят, что им выгоднее производить самим то, что они раньше покупали по очень дорогой цене от других, платя им дань за свое невежество; даже колонии, как Индия, Канада, Австралия, стремятся освободиться от своих метрополий. Наука распространяет повсюду технику всех производств, и люди замечают, что им совсем незачем платить непомерно высокие цены за английское железо, за французский шелк, когда они сами могут производить у себя – в Германии, в России, в Австрии, в Соединенных Штатах – то же железо и те же шелка.

Создать у себя промышленность обрабатывающую, во всевозможных ее отраслях, становится стремлением решительно всех народов. И является вопрос: если разделение труда между различными народами, которое еще недавно выставлялось нам экономическою необходимостью, законом,- исчезает, то не так же ли ложен был закон о необходимости разделения труда, специализации, между отдельными личностями *.
ДЕЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ ПРОМЫШЛЕННОСТИ *

I

К концу наполеоновских войн Англии почти вполне удалось разорить крупную промышленность, народившуюся во Франции в конце восемнадцатого века. Она стала владычицей морей и не имела серьезных конкурентов. Пользуясь этим положением, чтобы монополизировать обрабатывающую промышленность, и заставляя своих соседей покупать по какой ей угодно было цене товары, производившиеся ею одною, Англия стала накоплять богатства за богатствами и сумела извлечь из своего привилегированного положения и связанных с ним преимуществ большую выгоду.

Но когда буржуазная революция в конце восемнадцатого века уничтожила крепостное право и создала во Франции пролетариат, крупная промышленность, временно приостановленная в своем росте, начала развиваться с новой силой, и уже со второй половины девятнадцатого века Франция перестала зависеть от Англии в отношении продуктов фабричного производства. В настоящее время она в свою очередь сама ведет вывозную торговлю, продавая за границу больше чем на полтора миллиарда товаров, из которых две трети состоят из материй. Число французов, работающих на вывоз или живущих внешнею торговлею, определяется приблизительно в три миллиона.

* Подробнее этот вопрос разобран в книге , 1-ое издание в 1900 году. По-русски см. книгу <Поля, фабрики и мастерские> и ее сокращение в брошюре <К чему и как прилагать труд ручной и умственный>.

Таким образом, Франция перестала быть зависимой от Англии и в свою очередь начала стремиться монополизировать некоторые отрасли внешней торговли, как, напр., торговлю шелковыми материями и готовым платьем. Она получила от этого огромную выгоду, но в настоящее время ей уже грозит опасность утратить навсегда эту монополию, подобно тому как Англия теряет монополию производства бумажных тканей и даже бумажной пряжи.

В своем движении по направлению к востоку промышленность развилась затем в Германии. До войны 1870-71 года Германия получала большую часть продуктов крупной промышленности из Англии и из Франции. Теперь дело стоит совершенно иначе: в течение последних пятидесяти лет Германия совершенно преобразовала свою промышленность. Фабрики ее снабжены самыми лучшими машинами и дают самые новые произведения промышленного искусства – манчестерские бумажные ткани и лионские шелка. Тогда как для изобретения и усовершенствования какой-нибудь современной машины в Лионе или в Манчестере потребовалось бы два или три поколения рабочих, Германия берет эту машину уже готовою. Технические школы, приспособленные к потребностям промышленности, доставляют для ее фабрик целую армию знающих рабочих, инженеров-практиков, умеющих работать как руками, так и теоретически. Немецкая промышленность начинает свое развитие с той точки, до которой Манчестер и Лион дошли после пятидесятилетних усилий, опытов и исканий, а потому быстро развивается.

В результате, имея возможность производить то же самое у себя дома, Германия с каждым годом уменьшает свой ввоз товаров из Франции и Англии. Она уже соперничает с ними в вывозе в Азию и Африку и даже более того: на самом парижском и лондонском рынках Близорукие люди могут, конечно, возмущаться Франкфуртским договором, заключенным между Франциею и Германиею после поражения Франции, могут объяснять немецкую конкуренцию маленькой разницей в железнодорожных тарифах или тем, что немец работает <задаром>, – т, е. останавливаться на второстепенных сторонах вопроса; но при этом они упускают из виду великие исторические факты.

Несомненным остается то, что крупная промышленность, составлявшая когда-то привилегию Англии и Франции, подвинулась по направлению к востоку. В Германии она встретила молодой и полный сил народ и буржуазию, умную и жаждущую обогатиться в свою очередь путем внешней торговли.

В то время как Германия освобождалась от французской и английской опеки и начинала сама выделывать и бумажные и другие ткани, и машины – одним словом, все продукты фабричного производства, – крупная промышленность пускала корни также и в России, где мы видим развитие фабрик тем более быстрое, что оно началось очень недавно.

В 1861 году, в момент уничтожения крепостного права, промышленности в России почти не существовало Все нужные машины, рельсы, локомотивы, дорогие материи – все это получалось с запада. Двадцать лет спустя в ней было уже больше 85 000 фабрик, и общая стоимость товаров, выходивших из этих фабрик, возросла в четыре раза. Старые машины целиком заменялись новыми.

Почти вся сталь, три четверти железа, две трети угля, потребляемых теперь, все локомотивы, все вагоны, все рельсы, почти все пароходы изготовляются уже в самой России.

Из страны, предназначенной, по словам экономистов, всегда оставаться земледельческою, Россия уже превращается в промышленную Она уже весьма мало фабрикатов получает из Англии и не особенно много из Германии – тем менее, что немцы заводят свои фабрики в самой России.

Экономисты объясняют эти факты покровительственными пошлинами, но дело не в них. Капитал не имеет родины: немецкие и английские капиталисты привозят своих инженеров и надсмотрщиков за работами и устраивают в России и в Польше фабрики, нисколько не уступающие по качеству своих продуктов лучшим фабрикам Англии. Если завтра ввозные пошлины будут уничтожены, фабрики от этого не погибнут, а только выиграют. В настоящую минуту английские инженеры сами наносят последний удар ввозу сукна и шерсти с запада: они устраивают на юге России громадные шерстяные фабрики, снабженные самыми усовершенствованными брадфордскими машинами *, и через десять лет Россия будет ввозить лишь очень небольшое количество английских сукон и французских шерстяных тканей, и то только в качестве образчиков. То же самое сделали бельгийцы в южной России для производства железа.

Крупная промышленность распространяется не только на восток, но и на юг. Туринская выставка 1884 года показала, какие успехи сделала итальянская промышленность, и ненависть между французской и итальянской буржуазией имеет единственным источником промышленное соперничество между ними. Италия освобождается от французской опеки и конкурирует с французскими купцами в бассейне Средиземного моря и на востоке. И вот почему рано или поздно на границе между Францией и Италией произойдет кровопролитие, если только трата этой драгоценной крови не будет предотвращена революцией.

Мы могли бы указать также на быстрые успехи Испании в развитии крупной промышленности. Но возьмем лучше Бразилию. Политико-экономы осудили ее на то, чтобы вечно выращивать хлопок, вывозить его в сыром виде, а затем получать из Европы бумажные ткани; и действительно, сорок лет тому назад в Бразилии было всего девять несчастных маленьких бумагопрядильных фабрик с 385 веретенами. В 1890-м году их уже было сорок шесть; в пяти из них имелось 40 000 веретен и они выносили на рынок тридцать миллионов метров бумажной ткани в год. За последние годы успехи были еще быстрее.

Даже в Мексике начали выделывать бумажные ткани у себя, вместо того чтобы привозить их из Европы, и в 1894 году английский консул доносил, что в Оризабе выделывают ситцы, которым едва ли есть равные среди привозных. Что касается Соединенных Штатов, то они уже освободились от европейской опеки. Крупная промышленность торжествует там вполне. Они уже ищут рынков.

Но страна, которая ярче всех опровергает теорию сторонников специализации национальных промышленностей, это – Индия. Мы знаем, что нам всегда говорят в учебниках: <Крупным европейским нациям нужны колонии. Эти колонии будут посылать в метрополии сырые продукты: хлопок, шерсть, пряности и т. д. За то метрополия будет посылать им продукты своих фабрик: материи (дрянные, не находящие сбыта дома), железо (т. е. железное старье в виде отсталых уже машин) - одним словом, все то, что ей самой не нужно, что ей стоит мало, но в колонии может быть продано по высокой цене>.

Такова была теория и такова же была, в течение долгого времени, практика. В Лондоне и Манчестере наживались громаднейшие состояния, а Индия разорялась. Пройдите только по Индийскому Музею в Лондоне, и вы увидите, какие неслыханные, невероятные богатства накопляли в Калькутте и Бомбее английские торговцы.

Но вот другим, также английским, торговцам и капиталистам пришла в голову совершенно естественная мысль, что гораздо выгоднее эксплуатировать жителей Индии непосредственно и выделывать бумажные ткани в самой Индии, вместо того чтобы ввозить их на двести с лишком миллионов рублей в год из Англии.

Вначале им пришлось потерпеть ряд неудач. Индийские ткачи, артисты своего ремесла, не могли примириться с фабричными порядками. Машины, присланные из Ливерпуля, оказались негодным старьем; кроме того нужно было принять во внимание условия климата, приспособиться к новым условиям. В настоящее время все это уже пережито, и английская Индия становится все более опасной соперницей для мануфактур метрополии. В ней существовало в 1895-м году 147 больших хлопчатобумажных фабрик, на которых работало около 146 000 рабочих. Каждый год Индия вывозит в Китай, в голландскую Индию и в Африку больше чем на 50 миллионов рублей той самой белой бумажной материи, которую считали прежде специальностью Англии, а в 1897 году бумажных тканей уже вывезено было из Индии на 140 миллионов рублей. И в то время как английские рабочие сидят без работы, индусские женщины, получающие по 24 копейки в день, выделывают на машине те бумажные ткани, которыми ныне начинают наводнять портовые города Крайнего Востока. Джутовое же дело развивается еще быстрее *.

Одним словом, недалек день – и умные фабриканты отлично это знают (ради этого и Африку решили завоевать), – когда в Англии не будут знать, куда девать те <рабочие руки>, которые раньше занимались тканьем бумажных материй на вывоз. Мало того, есть очень серьезные основания думать, что через двадцать лет Индия не будет покупать у Англии ни одной тонны железа. Первые препятствия, которые встречала эксплоатация угля и железа в Индии, уже успели преодолеть, и на берегах Индийского океана уже возвышаются заводы, соперничающие с английскими.

* О дальнейшем развитии промышленности в Индии см. <Поля, фабрики и мастерские>, новое издание в 1919 году.

Колонии, конкурирующие с метрополиями продуктами своих фабрик, – вот поразительное явление экономической жизни девятнадцатого века.

И почему бы им не конкурировать? Чего им не хватает? Капитала? Но капитал пойдет всюду, где только есть несчастные, которых можно эксплуатировать. Знаний? Но знание не признает национальных границ. Технических знаний у рабочих? Но чем индусский рабочий хуже тех 92 000 мальчиков и девочек моложе пятнадцати лет, которые заняты были в Англии в обработке волокнистых веществ не далее как в 1900-м году?

II

Мы бросили беглый взгляд на промышленность отдельных стран; теперь было бы интересно сделать такой же обзор некоторых специальных отраслей промышленности.

Возьмем, например, шелк, который в первой половине 19-го века был чисто французским продуктом.

Известно, что Лион стал одно время центром обработки шелка, который сначала собирали в долине Роны, а затем стали покупать в Италии, Испании, Австрии, на Кавказе и в Японии. На десять миллионов фунтов шелка-сырца, превращенного в 1875 году в материю в Лионе и окрестностях, французского шелка приходилось менее одного миллиона (всего 800 000 фунтов)

Но раз Лион стал обрабатывать привозной шелк, то почему было не делать того же самого Швейцарии, Германии, России? Мало-помалу тканье шелковых материй развилось в деревнях цюрихского кантона. Базель сделался крупным центром шелкового производства Кавказская администрация обратилась к марсельским работницам и лионским рабочим с приглашением приехать на Кавказ обучать грузин усовершенствованным приемам разведения шелковичного червя, а кавказских крестьян – искусству превращать шелк в материи. Этому же примеру последовала и Австрия. Германия устроила, при содействии самих же лионских рабочих, огромные шелковые фабрики. Соединенные Штаты сделали то же самое в Патерсоне…

И вот теперь шелковое производство уже перестало быть специальностью Франции. Шелковые материи выделываются и в Германии, и в Австрии, и в Соединенных Штатах, и в Англии, и в России.

Кавказские крестьяне ткут по зимам фуляры за такую плату, при которой лионскому ткачу пришлось бы умирать с голоду. Италия посылает свои шелка во Францию, а Лион, вывозивший в период времени за 1870-74 года на 150 миллионов рублей шелка, вывозил тридцать лет спустя всего на 75 миллионов. Скоро он будет посылать за границу исключительно материи высших сортов или же какие-нибудь новые ткани, которые могут послужить образцом для англичан, немцев, русских и японцев.

То же самое происходит и в других отраслях промышленности. Бельгия вполне утратила уже монополию выделки сукон, которые производятся теперь и в Германии, и в России, и в Австрии, и в Соединенных Штатах. Швейцария и французская Юра потеряли монополию производства часов: часы теперь делают повсюду. Шотландия уже не рафинирует сахара для России, а русский рафинад ввозится а Англию; Италия, несмотря на то, что у нее нет ни железа, ни угля, сама строит свои броненосцы и паровые машины для своих пароходов; производство химических веществ перестало быть монополией Англии: верную кислоту и соду приготовляют повсюду. На Парижской выставке 1889 года обращали на себя особое внимание всевозможные машины, построенные в окрестностях Цюриха, и оказалось, что Швейцария, удаленная от морей, не имеющая ни угля, ни железа – ничего, кроме прекрасных технических школ,-производит теперь паровые машины лучше и дешевле, чем Англия. Вот как сошла на нет старая теория специализации наций для обмена.

Таким образом, в промышленности, как и во всем остальном, наблюдается то же стремление, т. е. стремление к децентрализации.

Каждая нация находит более выгодным соединить у себя земледелие с возможно более разнообразными фабриками и заводами. Та специализация, о которой нам говорили политико-экономы, годилась, может быть, для обогащения нескольких капиталистов, но она совершенно бесполезна вообще; гораздо выгоднее, наоборот, чтобы каждая страна, каждая географическая область могла возделывать у себя нужные ей хлеб и овощи и производить сама большую часть предметов, которые она потребляет. Это разнообразие – лучший залог развития промышленности посредством взаимодействия различных ее отраслей, залог развития и распространения технических знаний и вообще движения вперед; тогда как специализация – это, наоборот, остановка прогресса.

Земледелие может процветать только рядом с промышленностью. Едва где-нибудь появляется хоть один завод, вокруг него обязательно должны вырасти другие заводы, которые поддерживают и поощряют друг друга своими изобретениями и развиваются параллельно.

III

В самом деле, вывозить хлеб – и ввозить муку, вывозить шерсть – и ввозить сукна, вывозить железо – и ввозить машины бессмысленно не только потому, что с перевозкой связаны ненужные расходы, но еще в особенности потому, что страна, в которой отсутствует промышленность, неизбежно окажется отсталой и в земледелии. Страна, в которой нет больших заводов для обработки стали, останется позади и во всех других отраслях промышленности; и наконец, потому, что таким образом значительное число промышленных и технических способностей, существующих среди народа, остается без употребления.

В мире производства все в настоящее время начинает связываться одно с другим. Обработка земли стала невозможной без машин, без сильной поливки, без железных дорог, без искусственного удобрения. А для того чтобы иметь приспособленные к местным условиям машины, железные дороги, снаряды для поливки, фабрики, изготовляющие искусственное удобрение и т. п., требуется известная изобретательность, известное техническое умение, которые даже не могут проявиться, пока единственными земледельческими орудиями остаются заступ и соха.

Для того чтобы поле могло быть хорошо обработано, для того чтобы оно давало те роскошные урожаи, которых человек вправе от него требовать, вблизи его должны находиться фабрики и заводы – много фабрик и заводов, точно так же как рядом с фабриками и заводами должно жить зажиточное крестьянское население, которое потребляло бы фабричные продукты. Иначе страна должна захиреть, как хиреет теперь Англия, вынужденная пускаться в очень дорогостоящие завоевания, чтобы сбывать свои товары и отставать от других во всех отраслях промышленности, так как главный ее доход стал теперь – отрезание купонов у акций и банковое дело, т. е. ростовщичество.

Не в специализации, а в разнообразии занятий, в разнообразии способностей, соединяющихся ради одной общей цели, лежит главная сила экономического прогресса.

Представим себе теперь территорию – крупную или мелкую, делающую первые шаги на пути к социальной революции.

<Никакого изменения не произойдет, - говорят нам иногда коллективисты в своих утопиях. - Фабрики, заводы и мастерские экспроприируют и провозгласят их национальною или общинною собственностью, а затем каждый вернется к своему обычному труду. Социальная революция будет произведена>.

Но этого, конечно, не будет. Социальная революция гак просто не совершится. Мы уже говорили, что, если завтра где бы то ни было: в Париже, в Лионе или в каком-нибудь другом городе вспыхнет революция, если завтра, в Париже или где бы то ни было, народ завладеет заводами, домами и банками – все современное производство должно будет совершенно изменить весь свой вид в силу одного этого факта.

Внешняя торговля и подвоз хлеба из-за границы прекратятся; движение товаров и съестных припасов будет приостановлено. Чтобы иметь все необходимое, восставшему народу или восставшей территории придется поэтому преобразовать все свое производство. Если они не сумеют этого сделать – они должны будут погибнуть. Если же они восторжествуют, то это значит, что они совершат полную революцию во всей экономической жизни страны, во всем производстве и распределении.

Подвоз жизненных припасов приостановится, а потребление, между тем, возрастет; три миллиона французов, работающих на вывоз, останутся без работы; Множества предметов, которые Франция привыкла получать из дальних или соседних стран, не будет; производство предметов роскоши временно приостановится, – что же делать тогда жителям, чтобы обеспечить себе возможность жизни хоть на год?

По нашему мнению, ответ ясен и неизбежен. Когда запасы начнут истощаться, большинство вынуждено будет обратиться за пищей к земле. Придется возделывать землю, придется соединить в самом Париже и в его окрестностях земледелие с промышленностью и оставить пока многие мелкие ремесла, занимающиеся предметами роскоши, чтобы позаботиться о самом насущном – о хлебе.

Горожанам придется заняться земледелием, но очевидно не таким, которое теперь выпало на долю крестьян, изнуряющих себя за плугом и едва получающих чем себя прокормить, а земледелием, опирающимся на усиленную садово-огородную обработку земли, примененную в широких размерах и пользующуюся всеми машинами, какие уже изобрел и изобретет человек. Они будут обрабатывать землю, но не так, как подобный вьючному животному крестьянин, на что, между прочим, парижский ювелир и не пойдет. Нет, они преобразуют земледелие и сделают это не через десять лет, а сейчас же, в разгаре революционной борьбы, потому что иначе им не устоять перед врагом.

Они должны будут заняться землею, как люди сознательные, вооружившись знанием и собираясь для привлекательного труда в веселые группы, подобные тем, которые во время первой Великой Революции работали на Марсовом поле, приготовляя его к празднику Федерации *. И действительно, труд земледельческий доставляет множество наслаждений, когда он не продолжается свыше меры, когда он организован научно, когда человек улучшает и изобретает орудия, когда он сознает себя полезным членом общества.

Итак, нужно будет заняться обработкой земли. Но нужно будет, вместе с тем, производить и множество вещей, которые мы вообще привыкли получать из-за границы; а не следует забывать, что для жителей восставшей территории <за границей> будет все то, что не последует за ним в их революционном движении. В 1793 и 1871 году <заграница> начиналась для восставшего Парижа у самых ворот города. Спекулятор на хлеб, живший в соседнем городе, уже морил с голоду парижских санкюлотов (<оборванцев>) точно так же и даже больше, чем немецкие войска, приведенные на французскую территорию версальскими заговорщиками. Нужно будет суметь обойтись без этой <заграницы> – и без нее обойдутся. Когда, вследствие континентальной блокады, Франция оказалась лишенной тростникового сахара, она выдумала свекловичный. Когда неоткуда было взять селитры для пороха, Париж нашел ее у себя в погребах. Неужели же мы, вооруженные современным знанием, окажемся ниже наших дедов, которые еще только знакомились с первыми начатками науки?

Дело в том, что революция есть нечто большее, чем уничтожение того или другого строя. Она является также пробуждением человеческого ума, она представляет развитие изобретательности; она – заря новой науки, науки Лапласов, Ламарков, Лавуазье, созданной революцией 1789-1793 года.

Она – революция в умах, еще более значительная, чем революция в учреждениях.

А нам говорят, чтобы мы вернулись в свои мастерские, точно речь идет о том, чтобы прийти к себе домой после прогулки в каком-нибудь загородном лесу или к избирательным урнам!

Уже один факт разрушения буржуазной собственности предполагает неизбежно полное переустройство всей экономической жизни – и в мастерской, и в домах, и на заводах.

И революция совершит это переустройство! Пусть только Париж, охваченный социальной Революцией, окажется на год или на два отрезанным от остального мира усилиями царей – лакеев буржуазного порядка; и парижане, еще не забитые, к счастью, на крупных фабриках, а привыкшие изощрять свою изобретательность на всевозможных мелких ремеслах, покажут миру, чего может достигнуть человеческий ум, не требуя ниоткуда ничего, кроме двигательной силы освещающего нас солнца и уносящего наши нечистоты ветра да тех сил, которые работают в недрах попираемой нами земли!

Люди увидят, что может сделать скопление на одном пункте земного шара этих бесконечно разнообразных и взаимно дополняющих друг друга ремесел, вместе с оживляющим духом революции, – для того, чтобы прокормить, одеть, поместить и окружить всею возможною роскошью два миллиона разумных существ.

И это вовсе не фантастический вымысел: для осуществления его достаточно будет того, что уже известно, испробовано и найдено пригодным. Пусть только это, известное нам, оживится и оплодотворится смелым дуновением революции и самостоятельным порывом народных масс.
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО

I

Политической экономии часто ставили в упрек, что она выводит все свои заключения из того, несомненно ложного, положения, что единственным двигателем, заставляющим человека увеличивать свою производительную силу, является узко понятая личная выгода.

Упрек этот вполне справедлив. Эпохи самых великих промышленных открытий и настоящих успехов промышленности всегда были, наоборот, эпохами, когда люди мечтали о всеобщем счастье и всего менее заботились о личном обогащении. Великие исследователи и изобретатели думали главным образом об освобождении человечества, и если бы Уатт, Стефенсон или Жаккар (изобретатели паровой машины, паровоза и ткацкого станка) могли предвидеть, до какой нужды доведут рабочего результаты их бессонных ночей, они, вероятно, сожгли все свои планы и изломали бы свои модели.

Также ложен и другой существенный принцип политической экономии, а именно молчаливо подразумеваемая мысль, что если в некоторых отраслях промышленности и бывает часто перепроизводство, то, вообще говоря, общество никогда не будет обладать достаточным количеством продуктов, чтобы удовлетворить потребности всех; что поэтому никогда не придет такое время, когда никто не будет вынужден продавать свою рабочую силу за заработную плату. Молчаливое признание этого лежит в основе всех теорий, всех так называемых <законов>, которым нас учат экономисты.

А между тем нет сомнения, что как только какое-нибудь образованное общество поставит себе вопрос о том, каковы потребности всех и каковы средства для их удовлетворения, оно увидит, что как в промышленности, так и в земледелии есть полная возможность удовлетворить все потребности, если только умело приложить выработанные уже средства к удовлетворению потребностей, действительно существующих.

Что это верно по отношению к промышленности, никто не станет этого отрицать. Достаточно присмотреться к способам производства в крупных промышленных предприятиях для извлечения угля и руды, для получения и обработки стали, для производства различных частей одежды и т. п., чтобы убедиться, что по отношению к продуктам мануфактур, заводов и угольных копей никакого сомнения быть не может. Мы могли бы уже теперь увеличить наше производство в несколько раз и притом сберечь еще на сумме потраченного труда.

Но мы идем еще дальше. Мы утверждаем, что в том же положении находится и земледелие; что земледелец, как и промышленник, уже имеет в руках средства, чтобы увеличить свое производство пищевых продуктов вчетверо, если не вдесятеро; и что он сможет это сделать сейчас же, как только почувствует в этом надобность. Учетверить производство хлеба, овощей, фруктов можно в год или в два, как только труд станет общественным вместо капиталистического.

Когда говорят о земледелии, то при этом всегда представляют себе крестьянина, согнувшегося над плугом, наугад бросающего в землю зерно плохого качества и с тревогой ожидающего, что даст ему хороший или плохой год; думают всегда о крестьянской семье, работающей с утра до вечера и получающей в виде вознаграждения лишь плохую избу или хижину, хлеб да квас, – одним словом, представляют себе все того же <дикого зверя>, которого Ла-Брюер описал в прошлом столетии *.

Самое большее, чего желают для этого забитого нуждой человека, – это некоторое облегчение платимых им налогов или уменьшение аренды, которую он платит за землю. Никто даже не решается себе представить такого крестьянина, который выпрямил бы наконец свою спину, пользовался бы досугом и производил бы в несколько часов в день все, что нужно для прокормления не только его семьи, но по крайней мере еще сотни человек. Даже в самых смелых своих мечтах социалисты не решаются идти дальше американского крупного фермерства, которое в действительности представляет лишь детское развитие настоящего земледелия; или же – повторяя устарелые утопии Бабефа и Консидерана – воображают <армии труда>, согнанные начальством на теперешние же поля.

А между тем у современного земледельца, особенно в некоторых частях Франции, уже зарождаются более широкие понятия, более грандиозные представления. Чтобы вырастить всю растительную пищу, нужную для целой семьи, оказывается достаточным, на деле, меньше десятины. Для прокормления двадцати пяти голов рогатого скота нужно, в действительности, не больше земли, чем прежде требовалось для одного быка или коровы, т. е. трех десятин. Современный земледелец уже стремится теперь сам сделать себе почву и не зависеть ни от засух, ни даже, до некоторой степени, от климата, так как можно согревать вокруг молодого растения и воздух и почву. Одним словом, идеал современного земледелия – это принять приемы садовода и огородника и выращивать на пространстве одной десятины, столько, сколько не собирали прежде и с двадцати десятин; и при этом не истощать себя чрезмерной работой, а наоборот, значительно сократить сумму труда. Одним словом, в отдельных благоприятно поставленных местностях, а также среди огородников возле больших городов уже вырабатываются такие приемы земледелия, что, отдавая обработке земли ровно столько труда, сколько каждый из нас может отдать с полным удовольствием, мы уже имеем полную возможность доставить всем обильную пищу. Вот куда идет, чего добивается современное земледелие *.

В то время как ученые, во главе с Либихом – создателем химической теории земледелия, – увлекаясь теориями, часто впадали в очень серьезные ошибки, неграмотные земледельцы открыли совершенно новые пути для обеспечения благосостояния в обществе. Огородники из-под Парижа, Труа и Руана, английские садовники, фламандские фермеры, джерзейские и гернзейские крестьяне и огородники островков Силли открыли нам такие широкие возможности, которых взор даже не в силах сразу охватить.

Прежде крестьянской семье, чтобы прожить одними только продуктами земли – а известно, как живут крестьяне, – требовалось не меньше семи или восьми десятин. Теперь же невозможно даже сказать, как мало земли нужно для того, чтобы доставить семье все – и необходимое, и то, что теперь считается роскошью. Земля может дать так много, если только ее обрабатывать согласно правилам усиленного земледелия, что прежде этого не могли вообразить. Десять лет тому назад мы сказали бы, что двух десятин любой земли достаточно, чтобы вырастить хлеб, картофель, овощи, превосходные фрукты в изобилии для семьи в пять или шесть душ. Теперь же можно уже смело сказать, что для этого и двух десятин – много. Пределы необходимого пространства с каждым днем суживаются, и если бы нас спросили, сколько человек может прожить в полном довольстве на пространстве одной квадратной версты, не получая никаких земледельческих продуктов извне, мы бы затруднились ответом, так как по мере успехов земледелия число это на наших глазах быстро растет за последние годы.

Уже в конце 19-го века можно было с уверенностью сказать, что продуктами одной только французской почвы могло бы свободно прокормиться, не ввозя ничего, население в сто миллионов человек. Теперь же во Франции, в Бельгии, в Голландии, на островах Джерзее и Гернзее, а также и в восточных штатах Америки земледелие сделало за последние годы такие громадные успехи, и перед нами открываются каждый год такие новые горизонты, что мы можем сказать, что и для ста миллионов населения территории Франции было бы слишком много. Если бы земля обрабатывалась так, как она уже обрабатывается в многих местах Франции, даже при самой неплодородной почве, то сто миллионов людей на пространстве в пятьдесят миллионов десятин французской территории составило бы лишь малую долю того населения, которое эта почва могла бы прокормить.

Возможность прокормить данное население с данного пространства земли растет по мере того, как сам человек требует от земли все больше и больше плодов.

Как бы то ни было, можно считать вполне доказанным – мы увидим это ниже, – что, если бы Париж и два департамента (Сены и Сены с Уазой) организовались завтра же в анархическую общину, где все занимались бы физическим трудом, и если бы весь мир решил не посылать им ни одной меры зерна, ни одной головы скота, ни одной корзины плодов, и притом не оставил бы им никакой другой земли, кроме территории этих двух департаментов, – то и тогда они могли бы сами производить не только необходимый им для всего городского и сельского населения этих двух департаментов хлеб, мясо и овощи, но и все плоды, составляющие теперь предмет роскоши. Спросите парижских огородников, и они подтвердят это утверждение.

Мы утверждаем, кроме того, что общее количество затраченного человеческого труда было бы при этом гораздо меньше, чем сколько его тратится теперь, когда это население кормится хлебом, привезенным из Оверни или из России, овощами, выращиваемыми в различных местностях при помощи полевого хозяйства, и фруктами, привозимыми с юга.

Мы, конечно, не хотим этим сказать, что нужно устранить всякий обмен и что каждая местность должна стараться производить все, и именно то, что при данных условиях ее климата может расти только благодаря более или менее искусственной культуре. Мы хотим только показать, что теория обмена в том виде, в каком она проповедуется теперь, сильно преувеличена и что многие из ныне совершающихся <обменов> бесполезны и даже вредны. Мы думаем, кроме того, что до сих пор совершенно не принимался в расчет тот труд, который употребляют, например, южане, чтобы возделывать виноград, или русские и венгерские крестьяне, возделывающие хлеб, как бы ни были плодородны их степи. При их теперешних приемах хозяйства, большею частью ручного, они, конечно, тратят на это несравненно больше усилий, чем потребовалось бы для получения тех же продуктов при хозяйстве усиленном, даже в менее благоприятном климате и с менее плодородною от природы почвою.

II

Мы не можем привести здесь всех многочисленных фактов, на которых мы основываемся, и для более подробных сведений нам придется отослать читателя к упомянутой уже книге <Поля, фабрики и мастерские>*, а главным образом – посоветовать тем, кто серьезно интересуется этим вопросом, прочесть некоторые очень хорошие сочинения, вышедшие во Франции и в Англии. список которых мы здесь даем *.

* Замечу, что когда я впервые напечатал эти взгляды в Англии в 1888-м году в журнале , они не только не встретили никаких возражений, но получили подтверждение со стороны редактора <Журнала садоводства> – практического садовода, который пошел еще дальше меня, доказывая, что <где уголь дешев, там и виноград дешев>. Я уверен также, что со мною вполне согласятся и французские огородники. Данные о дешевизне тепличного винограда в Лондоне, привозимого с о-ва Джерзея и из Бельгии, читатель найдет в сейчас названной книге.

* См. A. Toubeau (2 тома, изданные у Guillaumin в 1880-м году). Мы нисколько не разделяем заключений автора, но его книга – настоящая энциклопедия, с указанием источников, откуда можно узнать, что способна дать земля. Затем: Ponce. La culture maraichere (1869), Le Potager Gressent (Париж, 1885 г.)-прекрасное, вполне практическое руководство, которое я смело рекомендую всякому практическому огороднику; Risler. Physiologic et culture du Ыё (Париж, 1886); Lecouteux. Le ble, sa culture intensive et extensive (Париж, 1883 г.); Eugene Simon. La cite chinoise; Dictionnaite d’agriculture; Wm. Fream. The Rothamstead experiments (Лондон, 1888) (обработка без унавоживания).

Что же касается жителей больших городов, которые еще не имеют никакого действительного представления о том, что такое земледелие, то мы советуем им походить пешком по окрестностям своего города и изучить хозяйство подгородных огородников. Пусть они присмотрятся и потолкуют с огородниками,- и перед ними откроется целый новый мир. Они увидят до известной степени, чем будет европейское земледелие в двадцатом веке, и поймут, какая сила окажется в руках у социальной революции, когда люди научатся получать из земли все то, чего они от нее потребуют.

Нескольких фактов достаточно будет, чтобы показать, что мы нисколько не преувеличиваем. Мы должны сделать только одно предварительное замечание.

Всем известно, в каком жалком положении находится теперь европейское земледелие. Если крестьянина не грабит земельный собственник, то его разоряет государство. Если последнее делает это в скромных размерах, то крестьянина порабощает ростовщик и своими векселями и залоговыми свидетельствами делает из него простого арендатора земли, которая на деле принадлежит уже банкирам-закладчикам. Таким образом, крестьянина разоряют и земельный собственник, и государство, и банкир: один – арендной платой, другой – налогами, третий – процентами. Сумма всего этого грабежа различна в разных странах, но нигде она не бывает меньше четверти, а очень часто достигает и половины всего того, что вырастит крестьянин. Во Франции земледелие недавно платило государству до сорока четырех сотых валового продукта. В Италии бывает и того хуже.

Мало того, доля земельного собственника и государства постоянно возрастает. Как только, ценою невероятных усилий, изобретательности и предприимчивости, крестьянину удастся получить несколько больший урожай, – сейчас же дань, которую он платит собственнику, государству и банкам, увеличивается соответственно. Если он удвоит число четвертей, получаемых им с десятины, то сейчас же возрастет арендная плата, а следовательно – обязательно, – и налоги, которые государство будет повышать и дальше, если только крестьянин ухитрится получать еще лучшую жатву. <Платежная способность> везде, во всем мире – единственный предел грабежу государством и землевладельцем. Повсюду, одним словом, крестьянин работает по 12-и, по 16-и часов в день; и повсюду эти три коршуна отнимают у него все то, что он мог бы сберечь и употребить на дальнейшие улучшения. Повсюду они лишают его именно того, что могло бы послужить для улучшения его хозяйства. В этом лежит причина застоя в земледелии.

Лишь при случайных, совершенно исключительных условиях – например, если эти три пиявки перессорятся между собою, или же при особенных усилиях изобретательности и особенно напряженном труде, может удаться крестьянину, на время, незамеченно грабителями, сделать шаг вперед. При этом мы еще не имели в виду той дани, которую всякий земледелец платит промышленнику: каждую машину, каждый заступ, каждую бочку химического удобрения ему продают втрое или вчетверо дороже, чем они стоят. Не нужно забывать также и целой тучи посредников, которые берут с продуктов земли львиную долю, – особенно, например, в Англии, где при продаже земледельческих продуктов грабеж фермеров железными дорогами и посредниками доходит просто до колоссальных размеров (сплошь да рядом английский фермер недополучает трети, а на овощах и более того, что платят покупатели). Вот почему в течение всего девятнадцатого века – века прогресса и изобретений – земледелие могло развиваться лишь в очень небольшом числе отдельных местностей и то – только случайно и временно.

К счастью, кое-где оказывались всегда маленькие оазисы, которые господа коршуны временно оставляли без внимания, и вот на этих-то клочках мы узнаем, что может дать человечеству усиленное хозяйство. Возьмем несколько примеров.

В американских степях (которые, между прочим, дают лишь очень небольшие урожаи, в 3′/2 до 6-и четвертей с десятины, причем им часто вредят также засухи) пятьсот человек производят, работая всего восемь месяцев в году, все, что нужно для прокормления в течение года пятидесяти тысяч человек. Результат этот достигается здесь благодаря большой экономии труда. На этих обширных равнинах распахивание, жатва и молотьба бывают организованы на очень больших фермах почти по-военному: нет ни напрасного хождения взад и вперед, ни напрасной траты времени – все происходит с правильностью военного парада.

Это – крупное неусиленное хозяйство, практикующееся там, где землю берут в таком виде, как она вышла из рук природы, не стремясь ее улучшить. Когда она даст все что может, ее оставляют и уходят дальше, искать девственной земли, которую истощают таким же образом. Но уже в настоящую минуту это хищническое хозяйство исчезает и в Америке. Громадные <мамонтовые> фермы в Огайо и в Канадской Манитобе закрыты; земля их разбита на участки по 200, 100 и даже 50 десятин и продана фермерам, которые пашут лошадьми, и только складываются, обыкновенно вчетвером, чтобы купить в долг жнею-вязалку; молотьба же, паровая, производится предпринимателем, который ездит со своею машиною с фермы на ферму, по очереди, чтобы в одно утро или в один день обмолотить весь хлеб. Но и при этой обработке так же оказывается, что благодаря разным мелким улучшениям (дренаж, ссыпка хлеба в элеваторы и т. д.) работа десяти человек дает в Чикаго муку, нужную для годового потребления ста человек.

Рядом с этим растет все больше и больше усиленное хозяйство, которому помогают, и все больше будут помогать, машины: оно стремится главным образом хорошо обработать ограниченное пространство земли, удобрить его, сосредоточить весь труд на нем одном и получить таким образом возможно больший продукт. Этот род хозяйства распространяется с каждым годом во всем мире – в том числе и в восточных и даже западных штатах Америки; и в то время как в крупных хозяйствах южной Франции и на плодородных степях американского Запада довольствуются средним урожаем от пяти до шести четвертей с десятины, на севере Франции мелкие фермеры получают постоянно от 15-ти до 19-ти и даже до 26-ти четвертей, а иногда и до 28-и четвертей. То, что нужно для годового, сытого прокормления одного человека, получается, таким образом, с пространства в одну двенадцатую часть десятины.

Что касается до пахоты, то за последнее время начали вводить так называемые тракторы, с бензинными двигателями, которые приводят в действие три, шесть и девять лемехов. При помощи трактора с тремя лемехами один человек, сидя спокойно на козлах, вспахивает в день три десятины. Громадное будущее предстоит трактору. Наконец найдено орудие обработки, которое в громадной мере облегчит общественную обработку и сделает земледельческий труд общедоступным.

И что поразительно – это то, что чем усиленнее хозяйство, тем меньше приходится тратить труда для получения каждой четверти пшеницы. Машина, в таком случае, заменяет человека во многих предварительных работах, а некоторые улучшения, дающие возможность удвоить урожаи в будущем – например, осушение (дренирование) почвы или очистка ее от камней, – производится раз навсегда. Иногда одно то, что земля глубоко распахивается, дает возможность получать без всякого удобрения, даже при посредственной почве, из года в год прекрасные урожаи. Так делалось в течение двадцати лет в Ротхамстэде в Англии. Того же результата стали достигать недавно, то же в Англии (в Southend on Sea), при помощи парового разрыхлителя, который работает, подражая работе крота, копающего лапами землю.

Но не станем уходить в область земледельческого романа: остановимся на урожае в 21 четверть с десятины, не требующем никакой исключительной почвы и никаких необыкновенных машин, а только – разумной обработки. Посмотрим, что означает такой урожай. Те 3 600 000 жителей, которые населяют два департамента – Сены и Сены с Уазой,- т. е. Париж и его окрестности, потребляют в пищу ежегодно около четырех миллионов четвертей всякого зерна, главным образом пшеницы. При упомянутом сейчас урожае, чтобы получить это количество, им нужно было бы, следовательно, обработать около 180 000 десятин из тех 555 000 десятин <удобной> земли, которые находятся в их распоряжении.

Несомненно, они не будут обрабатывать их заступом: для этого потребовалось бы слишком много времени (260 дней по пяти часов каждый на десятину). Они предпочтут улучшить почву раз навсегда: осушить то, что требует осушения, сравнять то, что нужно сравнять, очистить землю от камней – хотя бы для этой предварительной работы потребовалось, скажем, пять миллионов пятичасовых дней, т. е. в среднем 26-27 дней на десятину. Затем они вспашут землю или, по крайней мере, большую ее часть паровым плугом, что возьмет 4 дня на десятину, и посвятят еще 4 дня на вторую перепашку и боронование*. Семян не будут, конечно, брать наугад, а предварительно рассортируют их паровой сортировочной машиной. Семена эти также не станут бросать на ветер, а посеют рядами, как это уже делается везде. И все это не возьмет у них даже 25-ти дней, по 5 часов каждый, на десятину, если только работа будет производиться обдуманно и при надлежащих условиях. Если же в течение трех или четырех лет они решатся посвятить хорошему ведению земледельческого хозяйства около 10 миллионов дней, то впоследствии они смогут легко получать урожаи в 25 и 30 четвертей с десятины, отдавая этому делу всего половину упомянутого сейчас времени.

* При помощи тракторов на вспашку 180000 десятин потребуется не более 120 000 рабочих дней по пяти часов каждый.

Таким образом, для того, чтобы доставить хлеб всему населению в 3 600 000 человек, потребовалось бы не больше пятнадцати миллионов рабочих дней. И все эти работы будут таковы, что заниматься ими сможет всякий, даже если обладает лишь слабыми мускулами и раньше никогда не работал на земле. Инициатива и общее распределение работ будет принадлежать тем, кто знает, чего требует земля; что же касается самой работы, то нет такого слабого парижанина или такой захирелой парижанки, которые бы не могли выучиться в течение нескольких часов управлять машиною, отгребать солому или вообще выполнять так или иначе свою долю земледельческого труда.

Если же мы вспомним, что при теперешнем безобразном общественном строе насчитывается, постоянно, в Париже и окрестностях – даже оставляя в стороне записных бездельников высшего общества – до ста тысяч человек разных ремесел, сидящих временно без работы, то мы увидим, что одних тех сил, которые теряются попусту при нашей современной общественной организации, было бы достаточно, чтобы произвести, при разумной обработке, всю пищу, необходимую для трех или четырех миллионов жителей обоих департаментов. И это, повторяем мы, не сказка. О действительно усиленном хозяйстве, дающем гораздо более поразительные результаты, мы еще не ведем речь. Мы не упоминали, например, до сих пор об опытах Галлета (в Брайтоне), который, проработав над этим три года, стал получать такой хлеб, что одно зерно дает куст пшеницы, на котором родится до 600 и до 1000 зерен (а иногда и гораздо больше), так что весь хлеб, необходимый для семьи в пять человек, можно было бы вырастить на пространстве в несколько сот квадратных сажень. Мы основываем свои расчеты не на галлетовской обработке хлеба, а только на том, что уже существует у очень многих фермеров во Франции, в Англии, в Бельгии, во Фландрии, в Ломбардии и т. д. и что можно осуществить во всякое время при том опыте и знании, которые уже выработаны и проверены, не на саженных участках, а в крупных полевых хозяйствах.

Но без революции ничего этого не будет еще много лет спустя, потому что это совершенно невыгодно для тех, кто владеет землею и капиталом; крестьяне же, для которых это было бы действительно выгодно – если бы не вышеназванные три коршуна, – не обладают для этого ни необходимыми знаниями, ни деньгами, ни временем.

Современное общество еще не дошло до этого. Но пусть только парижане провозгласят у себя анархическую коммуну, – и они будут вынуждены силою обстоятельств дойти до этого, потому что не окажутся же они, в самом деле, настолько глупыми, чтобы продолжать выделывать всякие мелочи для украшения комнат (которые, между прочим, так же хорошо делают и в Вене, и в Варшаве, и в Берлине), а тем временем сидеть без хлеба.

Кроме того, земледельческий труд с помощью машин стал бы скоро самым привлекательным и самым веселым из всех видов труда.

<Довольно с нас ювелирной дряни, выделываемой в Париже, довольно костюмов для кукол! - скажут себе парижские рабочие. - Идем в поле - набираться там свежих сил, свежих впечатлений природы и той <радости жизни>, которую люди забыли в своих мрачных мастерских, в рабочих кварталах>.

В средние века альпийские пастбища лучше помогли швейцарцам избавиться от помещиков и королей, чем копья и пищали. Современное земледелие даст точно так же возможность восставшему городу отстоять свою свободу против буржуазии всех стран, которая несомненно ополчится против Коммунистической коммуны.

III

Мы увидели, каким образом три с половиной миллиона жителей двух департаментов (Сены и Сены с Уазой) могли бы доставить себе в изобилии необходимый хлеб, возделавши под хлеб всего треть своей земли. Перейдем теперь к скотоводству.

Англичане, которые вообще едят много мяса, потребляют в среднем немного меньше 200 фунтов мяса в год на каждого взрослого человека. Если считать, что все это – бычачье мясо, то выйдет немного менее трети быка. Таким образом, если взять одного быка в год на пятерых (считая в том числе детей), то получится уже предостаточная порция. На три с половиной миллиона жителей это составит ежегодное потребление около 700 000 голов скота.

При теперешней системе пастбищ для прокормления 700 000 голов скота требуется по крайней мере два миллиона десятин. Но даже при очень скромном орошении лугов водой из источников (какое практикуется с недавнего времени в широких размерах в юго-западной Франции) было бы достаточно уже 500 000 десятин, а при усиленном хозяйстве, при употреблении на корм свеклы, брюквы и т. п. и при травосеянии требуется не более четверти этого пространства, т. е. 125 000 десятин. Если же употреблять в дело кукурузу и практиковать <силосование> (свежесрезанный корм укладывается в особые ямы и прессуется), то весь необходимый корм можно получить с площади в 85 000 десятин.

В окрестностях Милана, где для орошения лугов пользуются сточными водами, на пространстве 8 100 орошаемых таким образом десятин получается с каждой десятины достаточно корма для 4-6 голов рогатого скота, а на некоторых особенно благоприятно поставленных лугах удавалось собирать до 49 тонн (около 3100 пудов) сухого сена с десятины, т. е. ежегодный корм для десяти дойных коров. Три десятины земли на каждую голову пасущегося рогатого скота, с одной стороны, а с другой стороны – десять быков или коров, кормящихся с десятины,- таковы крайние точки современного земледелия.

На острове Джерзее из 3600 десятин удобной и обрабатываемой земли около половины (1730 десятин) покрыты пашнями и огородами, и всего 1910 десятин остаются для лугов. Но на них кормится: 1480 лошадей, 7260 голов скота, 900 баранов и 4200 свиней, что составляет больше трех голов рогатого скота на десятину, не считая еще лошадей, баранов и свиней. Нечего и говорить о том, что плодородие этой почвы развивают искусственно, удобряя ее водорослями и особенно химическим удобрением.

Если мы теперь вернемся к нашим трем с половиною миллионам жителей Парижа с окрестностями, то мы увидим, что площадь, необходимая для выращивания скота, который им нужен для пищи, сводится с двух миллионов десятин на 80 000. Но не станем брать самой низкой цифры: возьмем цифру, которую дает обыкновенное хорошо веденное хозяйство, и прибавим даже больше, чем нужно, земли для мелкого скота. Положим, таким образом, на выращивание скота 160000, пожалуй, даже 180 000 десятин, из тех 400 000, которые остались у нас после того, как мы снабдили хлебом все население. Будем щедры и положим на обработку этого пространства пять миллионов рабочих дней.

Таким образом, употребив в течение года двадцать миллионов рабочих дней – из которых половина приходится на постоянные улучшения, – мы будем обеспечены хлебом и мясом, не включая сюда всей той добавочной мясной пищи, которую можно получить от птицы, откормленных свиней, кроликов и проч., и не принимая во внимание того, что население, имеющее в своем распоряжении прекрасные овощи и фрукты, будет потреблять гораздо меньше мяса, чем англичане, которые пополняют животной пищей недостаток растительной.

Двадцать миллионов дней по пяти часов в день, сколько же это составит на каждого жителя? В сущности, очень немного. Население в три с половиной миллиона должно заключать в себе по крайней мере 1 200 000 взрослых мужчин и столько же женщин, способных работать; следовательно, для доставления всем хлеба и мяса потребуется всего – считая одних только мужчин – 17 рабочих дней в год. Прибавим еще три миллиона дней для того, чтобы иметь молоко, затем накинем еще столько же на всякий случай, – и мы все-таки еще не получим даже 25-ти дней по пяти часов каждый, т. е. просто несколько дней в году, приятно проведенных в деревне, для получения трех главных продуктов: хлеба, мяса и молока. А между тем эти продукты, после квартиры, составляют главную и неустанную заботу девяти десятых человечества.

Повторяем, однако, еще раз – мы нигде еще не заходили в область фантазии; мы только рассказывали о том, что существует, что уже широко практикуется и подтверждено в крупных размерах опытом. Чтобы достигнуть только этого, земледелие можно было бы преобразовать хоть завтра, если бы только этому не мешали законы о собственности и общее невежество.

В тот день, однако, когда Париж поймет, что для всех обязательно знать, чем кормятся люди и как производятся нужные пищевые продукты, и когда парижане сообразят наконец, что вопрос о хлебе несравненно важнее всех возможных прений в парламенте или в муниципальном совете, – в тот день революция совершится. Париж возьмет тогда в свои руки земли обоих департаментов и начнет их обрабатывать. Парижанин, отдававший в продолжении всей своей жизни треть своего существования на то, чтобы заработать на что купить недостаточную по количеству и плохую по качеству пищу, будет теперь производить ее сам, под самыми стенами города, внутри черты своих фортов (если только они уже не будут срыты) и будет получать ее ценою всего нескольких дней здорового и привлекательного труда.
Перейдем теперь к фруктам и овощам. Выйдем из пределов Парижа и осмотрим одно из тех огороднических заведений, которые в нескольких верстах от разных академий проделывают чудеса, не известные ученым политико-экономам. Остановимся, например, у г. Понса, автора известного сочинения об огороднической культуре (culture maraichere), огородника, не скрывающего, сколько приносит ему земля и подробно рассказавшего про свое хозяйство и свои приходы и расходы. Нужно сказать, что г. Понс, а в особенности его рабочие, работают, как волы. Их восемь человек, и они обрабатывают немногим больше одного гектара – т. е. ровно десятину земли. Работают они по двенадцати и по пятнадцати часов в день, т. е. втрое больше, чем нужно; так что если бы их было двадцать четыре человека вместо восьми, то не было бы ни одного лишнего. Конечно, Понс, вероятно, скажет нам на это, что за свои 11 000 квадратных метров земли (десятину) он платит ежегодно, в виде аренды собственнику земли и налогов милому государству, чудовищную сумму в 2500 франков, т. е. тысячу рублей (вот они, коршуны, о которых говорилось выше); затем навоз, покупаемый им в казармах, обходится ему около 2500 франков, т. е. тоже около 1000 рублей. <Таким образом,- скажет он,- мне поневоле приходится быть эксплуататором; меня эксплуатируют и я эксплуатирую в свою очередь>. Обзаведение стоило ему тоже 30000 франков, из которых, несомненно, больше половины пошло разным тунеядствующим промышленным баронам и добрая доля спекуляторам на деньги. В общем, его обзаведение представляет, однако, наверно, не больше 3000 рабочих дней, а по всей вероятности, даже гораздо меньше.

Посмотрим же теперь на его урожай. Он получает в год 670 пудов моркови, 610 пудов лука, редиски и других мелких овощей, 6000 кочанов капусты, 3000 кочанов цветной капусты, 5000 корзин томат (помидоров), 5000 дюжин отборных фруктов, 154000 корней салата – одним словом, в общем 7625 пудов овощей и фруктов на пространстве почти одной десятины: 50 сажен в длину и 46 сажен в ширину. Это составляет больше 125 тонн с десятины!

Но человек не съедает больше 600 фунтов овощей и фруктов в год; а следовательно, каждая десятина такого огорода дает в изобилии все, что нужно по части фруктов и овощей для стола 380 взрослых людей в течение целого года. Таким образом, 24 человека, работая целый год над обработкой десятины земли, но посвящая на это всего по пяти часов в день, произвели бы количество овощей, достаточное для 380 взрослых людей, что соответствует по крайней мере 500 душам населения.

Иначе говоря, при такой обработке, как у Понса – а в других местах пошли уже гораздо дальше, – 380 взрослых людей должны были бы отдать каждый немного больше 100 часов в год (103 часа), чтобы получить все овощи и фрукты, нужные для 500 душ населения.

Заметим при этом, что такая обработка – вовсе не исключение: 5000 огородников занимаются в предместьях Парижа на пространстве 800 десятин точь-в-точь таким же огородничеством. Дело только в том, что эти огородники доведены до состояния вьючных животных благодаря необходимости платить аренду средним числом в две тысячи франков с гектара, т. е. 880 рублей с десятины.

Не доказывают ли, однако, эти факты (которые каждый может сам проверить), что 6400 десятин (из тех 190000 десятин, которые у нас оставались) было бы достаточно для того, чтобы дать нашим трем с половиною миллионам жителей всевозможные овощи и значительное количество фруктов?

Что же касается до количества труда, необходимого для получения этих фруктов и овощей, то оно составит (если мы примем за мерило труд этих огородников) 50 миллионов пятичасовых рабочих дней, т. е. около пятидесяти рабочих дней на каждого взрослого мужчину. Но мы увидим сейчас, что этот труд можно значительно сократить, если прибегнуть к приемам, обычным на островах Джерзее и Гернзее. Мы напомним только, что если огороднику приходится теперь так много работать, то это зависит от того, что он выращивает главным образом ранние овощи и фрукты – землянику в январе, персики в начале лета и т. п., продажа которых по высоким ценам дает ему возможность выплачивать баснословно высокую арендную плату за землю. Кроме того, самые его приемы хозяйства заставляют его работать больше, чем нужно в действительности. Не имея возможности затратить крупных сумм на первоначальное устройство (при котором он платит очень дорого и за стекло, и за дерево, и за железо, и за уголь), он вынужден получать нужную ему искусственную теплоту при помощи навоза, тогда как ту же теплоту можно получить гораздо дешевле с помощью угля и теплиц.

IV

Для таких баснословных урожаев огородникам приходится обращаться в машины и отказываться от всех радостей жизни, но во всяком случае эти труженики оказали человечеству громадную, неоценимую услугу тем, что они научили нас делать самим себе нужную почву. Они получают ее при помощи навоза, уже отслужившего для доставления нужной теплоты растениям в парниках; и количество легкой садовой земли, получаемой ими, так велико, что часть ее им приходится продавать каждый год, иначе уровень их огородов повышался бы каждогодно на один дюйм или больше. Вследствие этого за последнее время в контракты, заключаемые огородниками с землевладельцами, стал вводиться пункт, в силу которого огородник имеет право увезти с собою свою землю, когда он оставит обрабатываемый им участок (этот факт упоминается, между прочим, в статье <Земледельческого словаря> Барраля). Земля, увозимая па телегах вместе с мебелью и тепличными рамами, – вот ответ земледельцев-практиков на соображения экономиста Рикардо, который представил земельную ренту как средство уравнять последствия природных преимуществ той или другой почвы. У французских же огородников идет поговорка: <Чего стоит человек, того стоит земля>.

И при всем этом парижские и руанские огородники работают для получения тех же результатов втрое больше, чем их гернзейские собратья. Эти последние прилагают к земледелию промышленные приемы и делают искусственно не только почву, но также и климат.

В самом деле, все огородническое хозяйство сводится к следующим двум началам.

I. Сеять под стеклом; пересадить и выращивать молодые отсадки в богатой почве, на ограниченном пространстве, где за ними можно тщательно ухаживать. Затем, когда их корни хорошо разрастутся в пышные пучки, пересадить их туда, где растение должно достигнуть полного роста. Одним словом, поступать с ними так, как поступают с молодыми животными, т. е. окружать их заботами с самого раннего возраста.

II. Чтобы урожаи поспевали вовремя – нагревать почву и воздух, покрывая растения рамами со стеклом или стеклянными колпаками и развивая в земле теплоту брожением навоза.

Пересадка и температура, более высокая, чем температура окружающего воздуха, – вот вся сущность огородничества, раз приготовлена почва. Первое из этих условий, как мы видели, уже осуществляется и требует лишь некоторых мелких усовершенствований. Для осуществления же второго нужно нагревать землю и воздух, заменяя навоз теплой водой, проходящей по трубам, проведенным или в земле, под рамами, или же отоплением теплиц.

И это уже делается. Многие парижские огородники уже получают при помощи термо-сифона ту теплоту, которую раньше им давал навоз, а английские, т. е. джерзеевские и гернзеевские, а также бельгийские огородники прибегают к постройке теплиц.

Теплица была прежде роскошью, доступною лишь богатому человеку, который пользовался ею для выращивания тропических или вообще составляющих предмет роскоши растений. Но теперь она становится общераспространенной: на островах Джерзее и Гернзее целые десятины земли покрыты стеклом, не говоря уже о тех маленьких теплицах, которые можно встретить на Гернзее в каждой ферме, в каждом огороде. В окрестностях Лондона, а также в Уорзинге и других местах начинают так же покрывать стеклом целые поля и с каждым годом в Англии воздвигаются тысячи новых маленьких теплиц. Эти теплицы бывают самые разнообразные, начиная от роскошного здания с гранитными стенами и кончая скромной дощатой постройкой с стеклянною крышею, которая даже при всех существующих капиталистических пиявках стоит не больше 7-9 рублей за квадратную сажень. Их отопляют (или даже не отопляют, потому что если только не стремиться получать очень ранние продукты, то достаточно уже просто закрытого пространства) и выращивают там уже не виноград и не тропические растения, а картофель, морковь, горох или бобы.

Таким образом огородник избавляется от влияния климата. Вместе с тем он избегает тяжелой работы накладывания слоев навоза и не имеет нужды покупать много навоза, который заметно дорожает.

Часть человеческого труда таким образом устраняется: для того чтобы обработать десятину земли под стеклом и получить те же результаты, что у Понса, требуется уже не больше семи или восьми человек. Действительно, на Джерзее семь человек, работая по 60 часов в неделю, получают с десятины такие урожаи, для которых прежде нужны были десятки десятин земли. Мы могли бы указать на многие замечательные примеры, но ограничимся одним из них. Вот что получают на Джерзее из года в год 34 человека рабочих под руководством одного огородника, обрабатывающие тепличным способом немного больше трех с половиною десятин (будем считать, что, если бы они работали всего по пяти часов в день, на это потребовалось бы 70 человек): 1525 пудов винограда, который собирают уже в начале мая, 4880 пудов томат, 1830 пудов картофеля (в апреле), 366 пудов горошка и 122 пуда фасоли, собираемых в мае, – т. е. в общем 8723 пуда фруктов и овощей, не считая получаемого в некоторых теплицах второго, очень значительного урожая, не считая ни огромной теплицы для растений, составляющих предмет роскоши, ни сбора с различных растений, посаженных на открытом воздухе между теплицами.

Восемь тысяч семьсот двадцать три пуда овощей и фруктов! Этого достаточно, чтобы обеспечить обильной пищей на целый год больше чем 1500 человек, а для получения ее потребовалось бы всего 21000 рабочих полудней. Если этой работой займутся всего 500 человек из 1500 потребителей, то нам достаточно будет отдать огороду всего по 210 часов в год. Прибавьте к этому приблизительно 1000 тонн угля (ежегодный расход на отопление таких теплиц для пространства около 4-х десятин), которые составят для этих пятисот человек добавочный труд в 6-7 часов в год на каждого, так как в Англии один рабочий легко добывает в течение десятичасового рабочего дня 3 тонны.

Таким образом, если бы половина всего взрослого населения посвящала выращиванию фруктов и овощей, вне обычного рабочего времени, ежегодно около пятидесяти полудней, то все могли бы иметь в изобилии круглый год продукты, составляющие теперь предмет роскоши, хотя их и пришлось бы выращивать в теплицах. При этом второй урожай в тех же самых теплицах давал бы еще значительное количество обыкновенных овощей, которые в таких заведениях, как у Понса, требуют, как мы видели, пятидесяти рабочих дней.

Все это – нам заметят, может быть, – продукты, составляющие предмет роскоши. Это так, но теплица уже все больше и больше превращается в простой огород под стеклом, и самой несложной стеклянной постройки, слегка отапливаемой в течение трех месяцев, оказывается достаточно для получения баснословных урожаев овощей: в конце апреля получают, например, около 300 четвертей картофеля с десятины; затем землю удобряют, и с мая до конца октября собирают с нее, благодаря высокой, почти тропической температуре под стеклянной крышей, ряд новых урожаев.

Теперь для получения тех же 300 четвертей картофеля приходится ежегодно вспахивать около 20 десятин, или даже больше, сажать и впоследствии окапывать молодые растения, полоть сорные травы и т. д. Все это стоит очень много труда. Между тем при существовании теплиц для начала придется, может быть, употребить приблизительно по два дня работы на квадратную сажень, но зато, когда эта предварительная работа будет окончена, в будущем можно будет сберечь по крайней мере половину, если не три четверти труда.

Все это – факты; все это – уже достигнутые, уставов ленные, хорошо известные результаты, в которых каждый может сам удостовериться, если только потрудится осмотреть огороднические хозяйства. И этого нам уже достаточно для того, чтобы составить себе некоторое понятие о том, что может дать человеку земля, если только он будет умело с нею обращаться.

V

Мы говорили до сих пор исключительно о методах, уже принятых и отчасти осуществленных на практике. И усиленная обработка полей, и орошение их из сточных труб; и огородническое хозяйство, к огородные теплицы – все это уже существует в действительности. Леоне де Лавернь был совершенно прав, когда еще пятьдесят лет тому назад предсказал, что земледелие будет стремиться все больше и больше уменьшать обрабатываемую площадь земли, создавать искусственно нужную почву и нужный климат, сосредоточивать на данном пространстве все больше и больше труда и таким образом осуществлять все условия, благоприятные для жизни растений.

Первоначальный толчок к этому дан был стремлением выручить как можно больше денег из продажи ранних овощей и фруктов. Но с тех пор как найдены приемы усиленной обработки земли, они распространяются все шире и шире и применяются теперь даже к самым обыкновенным овощам, потому что они дают возможность получать большой урожай с меньшим трудом и риском.

В самом деле, в дешевых дощатых оранжереях, устраиваемых на Гернзее, мы видим, что в общем требуется гораздо меньше труда для того, чтобы вырастить картофель под стеклом к апрелю, чем чтобы получить его тремя месяцами позднее, с открытого поля в пять раз больших размеров, которое нужно вспахивать, полоть и т. д. Это совершенно то же самое, что происходит с орудиями и машинами: более совершенное орудие дает нам возможность выиграть на сберегаемом труде, хотя бы для покупки этого орудия потребовался значительный предварительный расход.

У нас нет еще пока достаточных данных относительно разведения под стеклом обыкновенных овощей; этот род хозяйства введен еще очень недавно и практикуется лишь на небольших пространствах. Но у нас есть цифры, относящиеся к разведению (практикующемуся уже в течение тридцати лет) одного предмета роскоши, и именно винограда, и эти цифры очень красноречивы.

На севере Англии, на шотландской границе, где уголь стоил до войны, вблизи самих каменноугольных копей, всего два рубля тонна, уже давно выращивают виноград в теплицах. Пятьдесят лет тому назад этот виноград, созревавший в январе, продавался огородниками по 10 рублей фунт, а затем перепродавался для стола Наполеона III по 20 рублей фунт. Теперь же тот же самый огородник продает его всего по рублю двадцати копеек фунт, как он сам недавно сообщил в статье, помещенной в одном специальном огородническом журнале. Зависит это от того, что другие конкуренты также посылают в Лондон и Париж целые тонны винограда. Благодаря дешевизне угля и умелой обработке, виноград выращивают зимою на севере и, в противоположность другим фруктам, посылают с севера на юг. В мае английские и джерзейские огородники продают фунт винограда по 80 копеек, и то эта цена – как и цена в двадцать рублей пятьдесят лет тому назад – держится только благодаря редкости продукта. В октябре виноград, выращиваемый в огромных количествах в Англии и на Джерзее – под стеклом и при небольшом искусственном отоплении, – продается немногим дороже, чем виноград, купленный где-нибудь в швейцарских или рейнских виноградниках, т. е. по 6 пенсов (25 коп.) за фунт. И эта цена еще по крайней мере на две трети выше, чем следовало бы; она устанавливается только потому, что тот, кто разводит виноград, платит слишком большую арендную плату, и, кроме того, торговцы и посредники берут с него слишком большой процент со всех расходов по устройству и отоплению.

Можно поэтому сказать, что получать виноград осенью, даже под широтою Лондона и под лондонским туманным небом, можно почти даром. Так, в одном из городских предместий, в Харроу, ничтожная постройка из стекла и цемента, длиною немногим больше чем 4 аршина и шириною около трех, прислоненная к нашему домику, давала нам возможность получать, в продолжение семи лет каждый октябрь, больше 50 фунтов прекрасного винограда от шестилетней виноградной лозы*. А между тем постройка так плоха, что дождь льет через крышу. Ночью в ней всегда такая же температура, как снаружи, а ее, конечно, не отопляют, это было бы все равно что отоплять улицу. Уход ограничивается тем, что раз в год растение подстригают (это берет полчаса), а затем привозят тачку навоза, которым обкладывают корень, посаженный вне постройки, в глинистой почве.

Припомним, с другой стороны, сколько труда кладется на виноградники на берегах Рейна или Женевского озера, где на склонах гор приходится строить камень за камнем террасы, а навоз и иногда землю носят на плечах на высоту двухсот или трехсот футов,- и мы поймем, что в общем требуется больше труда для разведения виноградников в Швейцарии или на берегах Рейна, чем под стеклом в лондонских предместьях.

* Самое растение представляет гобою продукт терпеливого труда целых двух или трех поколений садовников. Это гамбургская разновидность, очень хорошо приспособленная к зимним холодам. Чтобы ее дерево созрело, ей нужны морозы зимою.

С первого взгляда это может показаться невероятным, потому что мы привыкли думать, что на юге виноград растет сам собою и что труд возделывающих его людей ничего не стоит. Но специалисты, садовники и огородники, наоборот, подтверждают наше заключение. <В Англии самый выгодный род земледелия - это разведение винограда>, – говорит один садовод-практик, издатель английского садоводного журнала. То же самое можно вывести, впрочем, и из сравнения цен.

Переводя это на коммунистический язык, мы можем сказать, что посвящая каких-нибудь двадцать часов в год из своего досуга на уход – в сущности очень приятный – за несколькими виноградными лозами, посаженными под стеклом, в любом европейском климате, каждый из нас мог бы получать столько винограда, сколько он может съесть в своей семье или с друзьями. И то же можно сказать не только о винограде, но и обо всех плодах, растущих в нашем климате.

Если бы поэтому какая-нибудь община применила приемы мелкого огородничества и плодоводства в крупных размерах, она могла бы получать в изобилии всевозможные овощи и всевозможные туземные и иностранные фрукты, причем каждый из ее членов посвящал бы на это не больше нескольких десятков часов в год.

Все это можно проверить когда угодно на опыте. Для этого стоило бы только небольшой группе рабочих прекратить на время производство тех или иных предметов роскоши и посвятить свой труд хотя бы превращению равнины Женневилье (в окрестностях Парижа) в ряд огородов, с отопляемыми стеклянными постройками для защиты всходов и молодых растений, и кроме того устроить на пространстве десятин в пятьдесят ряд экономно построенных теплиц для фруктов – предоставив, конечно, подробности организации опытным садовникам и огородникам.

На основании средних данных, которые дает нам Джерзей, т. е. принимая, что для ухода за растениями под стеклом нужно 7-8 человек на десятину, т. е. меньше 240 000 рабочих часов в год, мы увидим, что для обработки 135 десятин понадобилось бы в год приблизительно 3500000 часов труда. Сто знающих огородников могли бы отдавать этому делу по пяти часов в день; все остальное делали бы не профессиональные огородники, а просто люди, умеющие обращаться с заступом, граблями или поливальной кишкой или смотреть за печкой.

Эта работа дала бы – как мы уже видели в одной из предыдущих глав – по меньшей мере все необходимые овощи и фрукты и даже всю возможную в этом отношении роскошь для 75 000 или 100 000 человек. Допустим, что из них 36 000 изъявили бы желание заниматься огородничеством.

Каждому из них пришлось бы тогда посвятить на это 100 часов в год, распределенных на протяжении всего года; и это время явилось бы для них временем отдыха в кругу друзей и детей, в прекрасных садах – лучших, по всей вероятности, чем сказочные сады Семирамиды*.

* Резюмируя данные, относящиеся к земледелию и показывающие, что жители двух департаментов – Сены и Сены с Уазой – вполне могут существовать на своей территории, отдавая ежегодно на свое пропитание очень незначительное количество времени, мы получим следующие цифры:

Департаменты Сены и Сены с Уазой:

Число жителей в 1886 году ……….. 3 600 000

Площадь в десятинах …………. 549 000

Среднее число жителей на десятину …….. 654

Пространство, обрабатываемое для доставления пищи жителям (в десятинах):

Хлебные растения …………… 180000

Естественные и искусственные луга . . . . . . . . 180000

Овощи и фрукты ……….. от 6300 до 9000

Все остальное (дома, пути сообщения, парки, леса) : 180000

Количество труда, необходимое для улучшения и обработки этих площадей (в 5-ти часовых рабочих днях):

Хлеб (уход и сбор) . …………. 15 000 000

Луга, молоко, разведение скота . . ……. 10000000

Огородничество, фрукты, составляющие предмет роскоши и т. д. ………….. 33 000 000

Непредвиденные работы . ………. 12000000

В общем, 5-ти часовых полудней . . . 70 000 000

Если предположить, что земледелием захочет заниматься только половина всех взрослых людей (мужчин и женщин), то эти 70 миллионов полудней придется распределить между 1 200 000 человек, что составит на каждого из работающих 58 рабочих дней по 5-ти часов.

Мы видим, таким образом, какое небольшое количество труда нужно для того, чтобы получить в изобилии и фрукты, которых мы должны лишать себя теперь, и овощи, которые стольким матерям приходится осторожно делить между членами своей семьи, чтобы выгадать гроши, служащие для обогащения капиталистов и вампиров-домохозяев.

Пусть бы только человечество сознало, что оно может сделать, и пусть бы это сознание дало ему силу захотеть этого! Пусть бы только оно поняло, что тот подводный камень, о который разбивались до сих пор все революции – это умственная трусость!

VI

Нетрудно видеть, какое будущее откроется тогда перед социальной революцией.

Всякий раз, когда мы говорим о социальной революции с серьезным рабочим, которому приходилось видеть в своей жизни голодающих детей, он нахмуривается и упорно ставит нам вопрос: <А откуда взять хлеб? Хватит ли его всем, если каждый будет есть досыта? А что если невежественная деревня, настроенная реакционерами, захочет морить голодом горожан, как она морила их в 1793 году?>

Но пусть только деревня попробует? Тогда большие города сумеют обойтись без нее.

Куда, в самом деле, употребят свободное время те сотни тысяч рабочих, которые задыхаются теперь на фабриках или в мастерских? Неужели они и после революции будут продолжать сидеть взаперти?

Неужели они будут продолжать выделывать разные мелкие предметы роскоши на вывоз, даже когда они увидят, что хлеб на исходе, что мяса становится мало, что овощи исчезают и заменить всего этого нечем?

Конечно, нет! Они несомненно выйдут из города в поле; а там машины даже самым слабым из них дадут возможность принять участие в общем труде; они внесут таким образом в старое земледельческое хозяйство ту же революцию, которая уже будет совершена в учреждениях и идеях.

В одном месте сотни десятин покроются стеклянными кровлями, и как мужчины, так и женщины с нежными руками будут ухаживать там за молодыми растениями. В другом вспашут сотни десятин трактором*, улучшат почву при помощи удобрения или размельченного графита и известняка. И под руками этой веселой толпы случайных хлебопашцев поля покроются богатыми жатвами; руководить работой будут, конечно, люди, знающие земледелие, главным же образом – великий практический ум народа, пробудившегося от долгого сна и идущего вперед по пути, освещенному ярким светом всеобщего счастья.

И вот уже через два-три месяца первая жатва удовлетворит насущным потребностям и обеспечит пищу народу; после стольких веков ожидания он сможет впервые наесться досыта.

В то же время народный гений – гений народа, восставшего и сознавшего свои потребности, – будет работать над введением новых приемов земледелия – приемов, которые мы предчувствуем уже и теперь, но которые еще требуют проверки на опыте. Тогда будут произведены опыты над влиянием света – этой неоцененной еще в земледелии силой, которая дает возможность ячменю созревать в 45 дней в якутском климате; сконцентрированный солнечный свет или искусственный свет будет соперничать с теплотой в деле ускорения роста молодых растений. Какой-нибудь будущий Муше изобретет машину, которая сможет направлять и заставлять работать солнечные лучи, вместо того чтобы добывать из недр земли солнечную теплоту, заложенную там в виде угля. Будут сделаны опыты над орошением земли культурами микроорганизмов – мысль вполне рациональная, но еще новая, осуществление которой даст, вероятно, возможность разводить в земле живые клеточки, необходимые растениям как для питания их корешков, так и для разложения составных частей почвы.

Испробуют… но нет, лучше не будем вдаваться в область фантазии. Останемся на почве установленных фактов. Уже те приемы земледелия, которые существуют теперь, которые прилагаются в крупных размерах и успешно выдерживают торговую конкуренцию, могут нам дать и довольство, и роскошь, требуя взамен лишь небольшое количество приятного труда. Недалекое будущее покажет нам, какие практические применения, которые мы отчасти угадываем и теперь, скрыты в недавних научных открытиях.

* В прежних изданиях я писал паровым плугом>. Теперь (1919) уже изобретен трактор, который скоро заменит лошадь в земледелии.

Пока мы ограничимся тем, что наметили новый путь – путь изучения потребностей и средств к их удовлетворению.

Единственное, чего может не хватить революции, это – смелого почина. Забитые с самой школы, рабы прошлого в зрелом возрасте и до самой смерти, мы почти не смеем думать. Когда появляется какая-нибудь новая идея, мы, прежде чем выработать себе собственное мнение о ней, справляемся с книгами, писанными сто лет тому назад, чтобы узнать, что думали об этом старые мудрецы.

Но если у революции хватит смелости мысли и смелости почина, то в жизненных припасах она нужды терпеть не будет.

Из всех великих дней Революции 1789-93 гг. самым прекрасным, самым великим днем, который навсегда запечатлелся в умах, был день, когда собравшиеся со всех сторон участники праздника Федерации работали, как землекопы на Марсовом поле, приготовляя его к празднеству. В этот день Франция действительно была единой: одухотворенная новыми веяниями, она как бы провидела будущность, открывавшуюся перед нею, в общем труде над обработкой земли. Этот же общий труд на земле объединит и возродившееся общество, изглаживая в нем все следы вражды и угнетения, разбивающих его теперь на части.

Новое общество поймет, что такое солидарность, этот великий двигатель, увеличивающий во сто раз энергию и творческую силу человека, и пойдет со всею энергией молодости на завоевание будущего.

Оно перестанет производить на неизвестных покупателей и обратится к потребностям и вкусам, существующим в его собственной среде; оно обеспечит всем своим членам и существование, и довольство, и то нравственное удовлетворение, которое дает свободно избранный и свободно выполняемый труд, и наслаждение жить, не мешая жить другим. Полные смелости, вдохновляемые чувством взаимности, люди все вместе двинутся вперед, на завоевание тех высоких наслаждений, которые дает научное знание и художественное творчество.

Обществу, проникнутому таким духом, нечего будет бояться ни внутренних раздоров, ни внешних врагов. Всем силам прошлого оно противопоставит свою привязанность к новому порядку вещей и смелую инициативу как каждой личности в отдельности, так и всех вместе, – Ту геркулесову силу, которую придаст ему пробуждение его гения.

И против этой непреодолимой силы никакие <соединенные короли> не смогут сделать ничего. Им останется только преклониться перед нею и впрячься, в свою очередь, в общую колесницу человечества, уносящую его к новым горизонтам, открытым социальною революцией.

Примечания.

ХЛЕБ И ВОЛЯ

В основу книги положены статьи, написанные К. для газет и . Впервые опубликована в 1892 г; на французском языке под названием (Завоевание Хлеба). На русском языке работа впервые выходит в 1902 г. (Лондон; СПб.). В 1919 г. в издательстве <Голос труда> выходит последнее прижизненное издание работы, осуществленное под редакцией самого К., с его новым предисловием и дополнением к тексту (Обл.-Пб.; М., 1920).

С. 13.* La conquista del pan. Barcelona, 1900.

C. 14.* Предисловие написано в июне 1919 г. в Дмитрове, куда семья Кропоткиных перебирается весной 1918 г. После возвращении в Россию К. не участвовал в активной политической деятельности.

Причины, заставившие его поступить таким образом, изложены в рукописи, названной С. Г. Кропоткиной <Ответ тем, кто спрашивал, почему П. А. Кропоткин не принимал участия в ходе русской революции> (ЦГАОР СССР. Ф. 1129. On. 3. Ед. хр. 292).

Вернувшись на родину после Февральской революции. К. быстро понял, что Россия не остановится на этом историческом рубеже. Опыт изучения истории подсказывал ему, что каждая <Велиикая революция> обладает собственной внутренней логикой развития. Накануне революции всегда <бывает минута, когда реформа еще возможна. Но если этой минутой не воспользоваться <...> – тогда начинается революция. И раз началась революция, т. е. не простой политический переворот, а нечто более глубокое, – революция неизбежно развивается до своих крайних последствии, то есть до той точки, которой она может достигнуть хотя бы на короткое время при данном состоянии умов, в данный исторический момент> (Великая Французская революция, с. 444). Октябрьский переворот и приход к власти большевиков были, по мнению К., закономерными ста днями развития революции. Он принял Октябрьскую революцию и до конца своих дней был убежден в ее исторической закономерности (см.: Лебедев Н. К. П. А. Кропоткин. Биографический очерк. М., 1925. С. 73-75; Бонч-Бруевич В. Д. Памяти П. А. Кропоткина // Воспоминания о В. И. Ленине. М., 1969. С. 441). Основную опасность в развитии событий 18-20-х годов К. видел в формирующейся в тени народного восстания новой пирамидальной системе централизованного государственного управления. В идеологии и политике большевиков ему импонировало то, что в отличие от традиционной социал-демократии ими ставилась задача скорейшего достижения коммунизма, основанного на всеобщем равенстве и коллективном труде. Б, Ф. Лебедев, зять К., вспоминал: <Я часто слышал от него фразу: - На каждом шагу чувствую свою родственную связь с большевиками> (РО ГБЛ. Ф. 410. Ед. хр. 59. К. 5. Л. 20). В то же время, будучи убежденным анархистом, К. негативно относился к идее создания государства диктатуры пролетариата и государственной собственности на средства производства.

Резкий протест вызвало у него и принятие, после убийства М. С. Урицкого и покушения на В. И. Ленина, в августе 1918 г., тактики <красного террора> (см.: ЦГАОР СССР. Ф. 1129. Oп, 2. Ед. хр. 105. Л. 16; Пирумова Н. М. Письма и встречи // Родина. 1989. № 1. С. 26-31).

С. 16.* Работа французских синдикалистов Э. Пуже и Э. Пато <Как мы совершим революцию> была опубликована издательством <Голос труда> в 1920 г. с предисловием К. Она представляет собой классический вариант утопии, в которой рассказывается, как под воздействием социальной революции, совершившейся в 19.. году во Франции, общество начинает самоорганизовываться на синдикалистской основе. Профсоюзы, возникшие как средство борьбы с предпринимателями, постепенно преобразуются в производительнее корпорации, берущие под свой контроль все общественное производство и потребление, а на месте государства вырастают <коммуналистические>, <общинные> и <кооперативные> объединения, реализующие функцию удовлетворения всех социальных потребностей.

** В работах П. Ж. Прудона впервые в истории анархистской мысли антиэтатизм соединился с идеей коллективного отношения к труду и принципом федерализма. В отличие от Бакунина, связывавшего социальное освобождение с широкой народной революцией, Прудон полагал, что достижение безгосударственного строя должно идти путем распространения социалистических идей и социально-экономических преобразований внутри старого общества. <Я хочу мирной революции, - писал он, - Осуществление моих требований должно предоставить в ваше (народа.- С. М.) распоряжение те учреждения, отмены которых я требую, а также и те правовые основоположения, восстановление которых лежит на ваших плечах. Поэтому новое общество должно быть свободным, естественным и необходимым развитием старого, и революция означает не только уничтожение прежнего порядка, но и его усовершенствование> (цит. по: Эльцбахер П. Анархизм. СПб., 1906. С. 87). К. не случайно в 1919 г. обращает внимание на эту, ранее наименее близкую ему сторону творчества Прудона. Революция и гражданская война в России вынуждают его во многом по-новому смотреть на соотношение созидания и разрушения в ходе социальных революций (см. относящиеся к тому же периоду примечания К. к с. 187).

В основе социалистических взглядов Прудона лежала критика частной собственности. Утверждая, что <собственность - это кража>, Прудон в то же время видел опасность в огосударствлении экономической деятельности и лишении человека непосредственной заинтересованности в труде. Он резко негативно относился к принципам коммунизма и общественной собственности, усматривая в них источник угнетения и рабства. <То, чего я хотел еще в 1840 году, определяя понятие собственности, - писал он в 1858 году, - и чего я хочу еще и теперь, есть не разрушение собственности - мне уже надоело повторять это, да это кроме того означало бы, что вместе с Руссо, Платоном, также Луи Бланом и всеми другими противниками собственности я впадаю в коммунизм, от которого я себя охраняю со всей строгостью; то, чего я требую по отношению к собственности, - есть равновесие...> (Там же. С. 80). В обществе будущего Прудон считал необходимым сохранить законы товарного производства, но предлагал изменить характер распределения общественных благ. Для этого он предлагал ввести <чеки труда> – бумажные знаки, в которых непосредственно выражалось бы рабочее время, затраченное на производство товаров.

*** Имеется в виду написанная Д. Гильомом книга <Анархия по Прудону> (Лондон, 1874). По свидетельству Армана Росса, замысел Гильома создать краткое, систематизированное изложение идей Прудона был горячо поддержан М. Бакуниным (С а ж и н М. П. (Арман Росс). Воспоминания 1860-1880. М., 1925. С. 97).

***Беллами Эдвард – автор известной утопии <Взгляд назад> (1887) (Loocking backward 2000-1887; русск. перевод – <Через сто лет>. СПб., 1890) и книги <Равенство> (Equality, 1897; русск. перевод – М., 1907). Работы Беллами получили в конце XIX века мировую известность и переводились на все европейские языки. В них резко критиковалась капиталистическая система за индивидуализм и неравенство, обусловленные существованием частной собственности. По мнению Беллами, человечеству необходимо <равенство жизненных условий>, предполагающих <одинаковое богатство и одинаковую возможность культуры> (Через сто лет. С. 168). Достигнуть этого можно с помощью <общественного капитализма>, системы, сохраняющей структуру американской экономики, но заменяющей частную собственность общественной. Общество, созданное воображением Беллами, чрезвычайно регламентированно, коллективизм и имущественное уравнение доведены до предела.

Беллами резко осуждал революционную борьбу пролетариата. Рабочий класс, по его мнению, не может один совершить каких-нибудь более или менее длительных и широких социальных изменений в силу узости своей классовой программы и взглядов; переустройство общества на основе высшей этики требует участия всех классов, всей нации. (Об отношении К. к идеям Беллами см.: Kropotkin P, Edward Bellamy. Freedom. L., 1898. Vol. 12. July. № 128).

***** Муниципальный социализм-одно из направлений социализма, получившее широкое распространение в конце XIX-начале XX века; сосредоточивал внимание на проблемах местного самоуправления, рассматривая ассигнования на школы и больницы, обращение в собственность муниципалитетов городского транспорта, электростанций, газоснабжения и т. д. как путь <врастания> социализма в капитализм. Разновидностью муниципального социализма был поддержанный меньшевиками, в противовес большевистской программе национализации, проект муниципализации земли.

Гильдейский социализм получил широкое распространение в социалистическом и рабочем движении Англии первой четверти XX века. На формирование взглядов создателей этой теории – А. Пенти, А. Р. Орейджа, Дж. Коула и др.- большое влияние оказала близкая К. медиевистская историческая школа и прежде всего Т. Карлейль и Дж. Рескин. Теоретики гильдейского движения, не принимающие идеал <государственного социализма>, разрабатывали модель социализма, основанного на добровольном объединении трудящихся в производственные гильдии, являющиеся главным субъектом экономических отношений. В рамках концепции гильдейского социализма существовало два основных направления. Во-первых, медиевистское, отстаивающее идеи самоуправления, основанного на <отказе от логики промышленного развития, машинной цивилизации, разделения труда и возврате к локальным автономным единицам, основанным на ремесленном производстве>.

Во-вторых, <модернистское>, создающее концепцию самоуправления <в сочетании с промышленным и социальным прогрессом путем создания общественных структур, отвечающих принципам свободы и справедливости, с одной стороны, и способных действовать в современном сплошном и централизованном мире, - с другой> (Галкина Л. А. .Гильдейский социализм. М., 1988. С. 4, см. также примеч. к с. 127),

С. 17.* Работа <Речи бунтовщика> (Paroles d’un Revolte) вышла в Париже на французском языке в 1890 г. В основу книги легли статьи в газетах и . Впервые по-русски: Речи бунтовщика. Пер. с франц. Н. и С. Тамашевых. СПб., 1906.

** Газета (Бунтовщик) издавалась с 22 февраля 1879 г. по 10 сентября 1887 г. сначала в Женеве, а после 1881 года в Париже; редактором и автором большинства статей (до ареста в 1883 г.) был К. С 17 сентября 18Р7 по 10 марта 1894 г. она выходит под названием (Бунт), редактирует ее в этот период известный анархист Жан Грав (Об истории создания см.: Kropotkin P. Comment fut fonde Le Revolte // Les Temps Nouveaux. P., 1904. № 43, 44; Пирумова Н. М. Кропоткин в газеге 1879-1882 гг. // Вторая революционная ситуация в России. Отклики на страницах прессы. М., 1981).

С. 20.* Тьерри одним из первых в европейской историографии <нового времени> пытался создать <историю общества> – бесконечного процесса взаимовлияния и борьбы различных социальных слоев. Большое место в творчестве Тьерри занимал анализ европейской истории XI-XII столетий (так называемая <революция городов>, или <движение городских коммун>). В широком политическом движении этого периода, освободившем города и создавшем коммунальное самоуправление, он видел одну из первых попыток в европейской истории заложить основы свободного и справедливого общественного устройства. Субъектом этого процесса для Тьерри является tiers-etas, толкуемое шире, чем <буржуазия>, охватывающее все население городской и сельской Франции, за исключением светской и духовной знати. Раскрытие Тьерри созидательной роли <простого народа>. <Жана-простака> и его внимание к догосударственному периоду во французской истории чрезвычайно импонировали К.

** Fields, Factories and Wores hops. L., 1898; русск. перевод- Пг.; М» 1921.

С. 24.* Розенкрейцеры (от имени легендарного основателя общества X. Розенкрейца) – члены тайных религиозно-мистических обществ, ставившие своей целью всестороннее духовное улучшение церкви и общества. Для их философии было характерно презрение к социальной активности, как греховной.

С. 27* Речь идет о Всемирной выставке, посвященной столетию Великой Французской революции.

С. 36.* В работе, получившей широкое распространение, <Опыт о законе населения> (1798) Мальтус пытался доказать, что причину перенаселения и нищеты трудящихся следует искать не в экономических условиях капитализма, а в природе, в абсолютном недостатке средств существования. Мальтус подчеркивал определяющее значение биологических факторов в воспроизводстве населения, считая, что население растет в геометрической прогрессии, в то время как средства существования могут увеличиваться лишь в арифметической прогрессии. Соответствие между численностью населения и количеством средств существования должно регулироваться эпидемиями, войнами и т. п. <Проблема перенаселения> чрезвычайно волновала теоретиков коммунистической мысли XIX века. В контексте формирующихся в этот период идеологий возникал вопрос: либо законы <убывающего плодородия почвы> и <перенаселения> верпы, тогда человек навечно обречен бороться за свое существование, а следовательно, ставится под сомнение возможность создания общества <всеобщего изобилия, равенства и гармонии>; либо коммунистический идеал достижим, и тогда теория Мальтуса не имеет под собой никаких научных оснований. (См.: Оуэн Р. Избранные сочинения. М.; Л., 1950. Т. 2. С. 191-192; Вейтлинг В. Гарантии гармонии и свободы. М.; Л., 1962. С. 110-112; Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 35. С. 123-124.)

К; как и все сторонники коммунизма, критикует Мальтуса. Его критика во многом пересекается со взглядами Р. Оуэна и Ф. Энгельса на эту проблему. На этой критике основываются его главные теоретические постулаты: достижимость <довольства для всех> и наличие <взаимной помощи> как главного фактора социального прогресса, обосновывающие возможность моментального установления <полного коммунизма>.

С. 42.* К. неточен. 18 марта 1871 г. вместе с генералом Тома был расстрелян и генерал К. Леконт.

С. 44.* Содержащееся в работах К. представление о <народе> как о некоторой единой, неразделенной по классовому, групповому, этническому. корпоративному, конфессиональному признакам социальной субстанции, которая является главной движущей силой революции, характерно для большинства леворадикальных концепций. Для К. такой подход во многом обусловливался обобщением реалий Великой Французской революции. В этот период расслоение общественных сил, противостоящих феодальному государству и связанным с ним социальным группам, было незначительно.

Крестьянство, городские наемные рабочие, мелкая и средняя буржуазия еще только начинали свое становление как социальные группы <в себе>. В этом случае употребление термина <народ> для обозначения социальной альтернативы старому социально-экономическому и политическому порядку имело свое эвристическое значение. Оно отражало и завершение парадигмы европейской политической культуры, заключающееся в маргинализации традиционных <аристократических> ценностей и их замещении начинающими доминировать в европейском общественном сознании ценностями <третьего сословия>. Однако К. не видел никаких различий между эпохой буржуазных революций и концом XIX века и как следствие этого не пытался скорректировать свое понимание категории <народ> с точки зрения раскрытия его внутреннего содержания. Этот период характеризовался, с одной стороны, поляризацией и идентификацией различных социальных групп: пролетариата, средней и мелкой буржуазии, крестьянства, интеллигенции и т. д., а с другой – их увеличивающейся интеграцией в единое гражданское общество, постепенно охватывающими все более широкие группы людей парламентским механизмом и структурами местного самоуправления, правовым государством и т д. В новых условиях категория <народ>, употребляемая без уточнения его социально-классового состава, в применении к европейским обществам теряла свое первоначальное значение. Несколько иначе обстояло дело в России. Великие реформы 60-70-х годов XIX века с большим трудом втягивали страну в капиталистические общественные отношения. Однако речь шла не только о формировании нового способа производства, но и об определенном цивилизационном сдвиге, затрагивающем все стороны общественного бытия дореформенной России. Развитие рыночных отношений, индустриализация и рост городов, ликвидация крепостного нрава и начало разложения общины, судебная и земская реформы, зарождение политического плюрализма и т. д.- все эти проводящиеся <сверху> преобразования обусловливали трансформацию общества и его традиционной политической культуры. Непоследовательность в проведении реформ, их торможение, политический и экономический кризис накануне революции 1905 года создавали условия для того, чтобы в политическом пространстве России на полюсе, противоположном достаточно узким социальным группам, связанным с самодержавным государством, начала скапливаться широкая, с трудом идентифицируемая с точки зрения аутентичных социально-классовых интересов критическая масса общественного протеста, которая вполне могла быть охарактеризована как народ.

С. 46*. В эпоху Великой Французской революции было распространено понятие – общность имуществ, которое понималось как экономическая альтернатива частной собственности. На его основе в 40-е годы XIX века впервые возникает термин коммунизм (от лат. Comrnunis – общий). В широкое обращение вводится Э. Кабе.

** Знакомство со взглядами К. на проблему идеала общественного устройства неизбежно ставит следующий вопрос: в чем сходство и в чем отличие марксистского и анархо-коммунистического общественного идеала? Бакунин и К., так же как и Маркс и Энгельс, считали, что в коммунистическом обществе основу социальных отношений будет составлять единая общественная собственность на средства производства. Они так же, как и марксисты, полагали, что коммунизму будет соответствовать способ распределения по потребностям, полное исчезновение государства, права, различий между классами, городом и деревней, умственным и физическим трудом. Таким образом, можно констатировать, что во всех сущностных моментах понимание коммунизма марксистами и анархо-коммунистами совпадало. Противоречия наступали только тогда, когда речь заходила о путях и средствах достижения этого идеала. <Основные положения и цели - две разные вещи,- писал В. И. Ленин, - в целях с нами будут согласны и анархисты. <...> Мне подчас удавалось сговориться с ними насчет целей, но никогда по части принципов <...>. Что отличает нас от анархистов в смысле принципов? Принципы коммунизма (здесь: политического движения.- С. М.) заключаются в установлении диктатуры пролетариата и в применении государственного принуждения в переходный период> (Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 44. С. 24). В отличие от марксистов, анархо-коммунисты считали возможным <внедрение коммунизма>, сразу же после победы социалистической революции.

С. 53.* Необходимость ограничения централизованной государственной власти в XIX веке признавалась не только анархистами, но и рядом либеральных идеологов периода раннего капитализма: Т. Джефферсоном, А. Гамильтоном, Б. Франклином и др., настаивавших на разделении в сферах деятельности гражданского общества и государства. Для нарождающегося третьего сословия свобода личности понималась прежде всего как право на неограниченную экономическую инициативу и неприкосновенность частной собственности со стороны государства; осуществление прав человека таким образом оказывалось невозможным без существования государства, обязанности которого, однако, не превышали бы обязанностей <ночного сторожа> социальной жизни.

С. 66.* Весь XIX век система представительной демократии являлась объектом резкой критики со стороны анархистских теорий. По мнению Бакунина, если народоправие институционализируется, то оно неизбежно отчуждается от гражданского общества и становится еще более изощренной формой классового господства. Парламентская республика представляет собой, таким образом, мнимое государство <мнимой народной воли, будто бы выраженной мнимыми представителями в мнимо-народных собраниях> (Бакунин М. А. Избр. соч. Пг.; М., 1919. Т. 1. С. 68). Исходя из такого понимания парламентаризма, анархисты в 1-м Интернационале выступали за <отказ от политики>: поскольку парламентаризм скрывает истинную эксплуататорскую природу государства, постольку любое участие трудящихся в легальной политической деятельности является компромиссом, ослабляющим революционное движение. Бакунин критиковал Маркса и Энгельса за <оппортунизм> и <реформизм>.

<Вот существенный пункт, - писал он, - в котором мы расходимся решительным образом с политическими партиями и буржуазно-радикальными социалистами (под последними имелись в виду марксисты.- С. М.}. Их политика состоит в использовании, в реформе, преобразовании политики и государства; тогда как наша политика, единственная, которую мы признаем, это полное уничтожение господства и политики, являющейся необходимым ее проявлением> (Там же. Т. 3. С. 20). Принцип отказа от легальной политической деятельности вызвал критику со стороны Маркса и Энгельса. По их мнению, возложение всех надежд исключительно на насильственную революцию приводит лишь к ослаблению рабочего движения. <Политические свободы, право собраний и союзов, свобода печати, - писал Энгельс, - вот наше оружие; разве мы можем сложить руки и воздерживаться от политики, если это оружие у пас хотят отнять> (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 17. С. 424).

С. 66.* Теоретик так называемого <аграрного социализма> Г. Джордж считал основной причиной противоречий капиталистической экономики возрастающую земельную ренту. Признавая необходимость частной собственности и свободной конкуренции в промышленности и торговле, он выступал за <национализацию земли>, превращение ее в собственность государства. В 80-90-е годы XIX в. его взгляды пользовались широкой популярностью в США. Осп. соч.: (1879), (1884), (1886).

С. 75.* Российские острова (правильно: Острова Россиян; название дано Ф. Ф. Беллинсгаузеном) находятся в Тихом океане, в архипелаге Туамоту. Сандвичевы острова – второе название Гавайских островов.

С. 79.* Взгляды К. на характер перераспределения благ после социальной революции вызывали сомнение в среде русской революционной эмиграции (см.: Дейч Л. Г, Русская революционная эмиграция 70-х гг. Пг., 1920. С. 14). Опыт социальных революций XX века показал, что идеализация социалистической и даже коммунистической самоорганизации общества способна привести к совершенно противоположным результатам. В условиях дефицита и дестабилизации экономической жизни оказываются необходимыми определенные принципы распределения товаров и административные институты, следящие за их соблюдением. Этим, в противоречие с взглядами К.. объективно обусловливается необходимость государства. Чем шире разливается море народного перераспределения, тем жестче и репрессивнее бывает это нарождающееся государство и тем большей отчужденностью от общества оно будет характеризоваться впоследствии.

С. 89* См. примеч. к с. 293.

** К. высказывает чрезвычайно популярную в коммунистических теориях идею введения прямого продуктообмена сразу же после победы социалистической революции. Поскольку товарно-денежные, рыночные отношения идентифицировались только с капитализмом, постольку, с помощью достаточно простого способа рассуждения – прямого противопоставления, – идеальный способ ведения хозяйства виделся в непосредственном обмене продукцией между городом и деревней.

С. 91.* Действительная динамика сельскохозяйственного производства в России в пореформенный период перечеркивала оптимистический прогноз К. о возможности обеспечения <жизненных припасов> для всех. В 80-х годах XIX века потребление хлеба на душу населения в центральных и восточных губерниях России было равно 13 пудам, во Франции-22,3 пуда, в Германии-19,45, Великобритании-18,39 (Сборник документов по истории СССР. Период империализма. М., 1977. С. 52). Рост урожайности явно отставал от роста населения. К началу XX века в 42 губерниях Европейской России крестьянство со своей надельной земли собирало 14 пудов хлеба на душу. Прожиточный минимум (казенный счет) официально определялся в 20 пудов на душу (Там же. С. 52; см. также: Пивоваров Ю. С. Пореформенная Россия: проблема целостности политико-правовой культуры // Современные зарубежные исследования политико-правовой культуры России. М., 1988. С. 110-111). Парадокс заключался в том, что именно нехватка продовольствия, а не его избыток приближала столь желанную для анархистов революцию. (О взглядах К. на аграрную проблему см. его работы: Аграрный вопрос. СПб., 1906; Земельный вопрос в Думе // Листки <Хлеб и Воля>. 1907. 26 апр. № 13.)

С. 92.* Jardin des Plants основан в Париже в 1626 г. как ботанический сад, в 1794 г. преобразован в зоологический сад, в котором работали Кювье, Жоффруа Сент-Илер, Ламарк и др. В 1860 г. в Булонском лесу был устроен акклиматизационный зоологический сад.

С. 94.* Сохранилась записка К. к предисловию 1919 г. с невыполненным намерением <непременно оговорить то, что сказано в главах Жилище и Одежда. Вкусы в одежде (стр. 121) и Квартире. Понятие благородства. От чего этого не случилось в русской революции?> (РО ГБЛ. Ф. 410. К. 3. Ед. хр. 15).

С. 120.* Президент английского Филологического общества (1878-1880; 1882-1884) Дж. Мюрей был организатором издания <Нового английского словаря>, впоследствии известного как <Оксфордский словарь> (New English Dictionary of Historical Principles. Oxford, 1884).

С. 124.* Соляной Городок-место в Литейной части С.-Петербурга, получившее название от соляных складов, размещавшихся здесь в XVIII-первой половине XIX века. К. мог иметь в виду как мастерские при Училище технического рисования барона Штиглица или при Педагогическом музее военно-технических заведений, так и мастерские при Музее прикладных знаний.

С. 127.* Речь идет о поэтизации ремесленного уклада средних веков, сближавшей Рескина и Морриса с прерафаэлитами. В соответствии с историософской концепцией Рескина средние века представлялись <золотым веком> человечества, а капиталистическая <цивилизация>, основанная на <централизме>, <индустриализме>, <разделении труда>, критиковалась как отчуждающая человека и уничтожающая творческий, свободный характер труда. Глубоко религиозный мыслитель Рескин считал, что машинное производство и меркантилизм, связанные с развитием капитализма, разрывают естественные связи человека с Богом и способствуют исчезновению человеческого достоинства.

Фабричному труду он противопоставлял идеал свободного ремесленного труда, объединяющего духовные (религиозные) и физические силы человека. Способствуя возрождению в Англии многих ремесленных и кустарных производств, Рескин основал Working Men College (одно из первых ремесленных училищ) и преподавал в нем. Своими популярными работами об искусстве он старался пробудить вкус к красоте в домашнем обиходе, одежде и т. д. Под влиянием Рескина Моррис в конце 50-х гг. основал фабрику художественных изделий и общество , члены которого довели до совершенства искусство книгопечатания и переплетное мастерство.

С. 131.* Фамилистер был основан в 1859 году в г. Гизе учеником Фурье Годеном. Цель его создания – организовать совместную жизнь рабочих для облегчения быта, воспитания детей и проведения досуга. Система взаимного страхования предполагала облегчение участи больных, стариков, сирот и т. д. Распался в 1877 г.

С. 145.* Старший генеральный государственный канало-навигационный советник (нем.).- Иронически обыгрывается сложный характер традиционной немецкой титулатуры.

С. 150.* Красный крест – добровольное общество помощи военнопленным, больным и раненым воинам, возникло в 60-е годы XIX века. В 1863 году в Женеве состоялась конференция 14 стран, которая сформулировала основные принципы деятельности общества и приняла его эмблему – красный крест на белом фоне.

С. 152.* Франко-прусская война 1870-1871 гг.

С. 155.* Имеется в виду время между 5 марта (день обнародования Манифеста 1861 г.) и 23 апреля (празднование Пасхи; Святая (Страстная) Пятница-21 апреля). Ср. также русскую пословицу: >По пятницам мужики не пашут, бабы не прядут>.

С. 169.* Les prisons. P., 1898.

С. 171.* См. примеч. к с. 56

С. 174* К. неточен, данное примечание находится в конце 5-й, а не 6-й главы 1-го тома <Капитала> (см : Маркс К . Энгельс Ф. Соч. Т 23 С. 209 Гл. 5 <Процесс труда и процесс увеличения стоимости>).

С. 176* Ср. у Маркса о соотношении простого и сложного труда (Маркс К, Энгельс Ф. Соч. Т 13 С. 17; Т 23. С 53, 209).

С. 177* Маркс К. Капитал Критика политической экономии. СПб., 1872. Т 1 Процесс производства капитала (перевод Г. Лопатина).

С. 178* Установка К. типична для утопических концепций, игнорирующих реалии общественного развития. <Эгалитаризм> (полное социальное равенство), <равенство возможностей> и <социальнаясправедливость> оказываются здесь синонимичными понятиями Такoe отождествление было характерно для коммунистических теорий ХVIII – первой половины XIX века и получило новый импульс в широких народных революциях начала XX века Во второй половине XIX века под воздействием социал-демократических идей они начинают различаться Термин <эгалитаризм> приобретает негативное значение и отождествляется с <казарменно-коммунистическими> теориями Кабе, Вейтлинга и др. Под <равенством возможностей> понимается изначальное равенство условий, для получения образования и работы, и обеспечение единой правовой основы для поддержания этих условий. Под <социальной справедливостью> – оплата в соответствии с затраченным трудом и обеспечением социальных гарантий в рамках государства.

С. 181* Грет Истерн (первоначально-<Левиафан>), построенный близ Лондона в 1853-1859 гг., был в свое время самым большим кораблем в мире.

С. 185.* О взглядах Де Папа см. подробнее: Коротеева А. Е. Сезар Де Пап и Карл Маркс (1865-1875) // Маркс и некоторые вопросы международного рабочего движения XIX века. М, 1970.

С. 187.* К.. неточен -<Разрушу и воздвигну> (Я разрушу храм сей рукотворный, и за три дня воздвигну другой, нерукотворный. – Марк: 1458). Это изречение использовалось Прудоном в качестве эпиграфа к работе <Система экономических противоречий, или Философия нищеты> (1846).

С. 191 * Представления К. о путях и средствах родного удовлетворения человеческих потребностей продиктованы уверенностью в стечь высоком уровне современного производства, что равное распределение производимых товаров способно полностью удовлетворить потребности всего общества (достичь <довольства для всех>) Утопизм подобной точки зрения вытекает из упрощенного понимания природы человеческих потребностей и в конечном счете самою человека потребности вычленяются из конкретного исторического политического, экономического, социального и духовного контекста и определяются как некоторая адекватно соответствующая человеческой сущности константa качества жизни. Вместе с этим игнорируется то обстоятельство, что в зависимости от социализации человека и его индивидуальности реальные потребности различных людей могут существенно отличаться друг от друга. Абсолютно равные потребности могут существовать только в идеальном обществе одномерных людей, что, к счастью для человечества, является невозможным.

С. 198.* Разделение труда, первое социальное противоречие, возникающее после выхода человечества из <золотого века> первобытного коммунизма, воспринималось в качестве одной из главных причин воспроизводства частной собственности и социально-классового неравенства. Для уничтожения следствий считалось необходимым уничтожить и причины (см.: Маркс К., Энгельс Ф Соч. Т. 20 С. 301, 307; Т 23. С. 498-499, Фурье Ш. Избр. соч. М; Л., 19S3. Т. 3. С. 126-127, 151-156, 166-170; Кабе Э. Путешествие в Икарию. М., 1948. Т. 1. С. 272). Таким образом, К. придерживался традиционного для коммунистических концепций XVIII-XIX веков взгляда на эту проблему. Очевидно, что говорить об уничтожении разделения труда между отдельными работниками бессмысленно, если будет оставаться различие между трудом городским и Деревенским, промышленным и сельскохозяйственным. К. придавал большое значение соединению функций города и деревни (см.: с. 218-220). Тезис о необходимости уничтожения различий между ними подкреплялся не только внутренней логикой идеи коммунизма, но и основывался на определенном отражении конкретной исторической ситуации. Бурный, значительно опережающий темпы развития сельского хозяйства рост промышленного производства в конце XVIII-первой половине XIX века порождал представление об индустриализации, механизации и т. д. как наиболее эффективных средствах решения аграрной проблемы. Структуры, характерные для промышленности, нередко переносились и на представление о форме сельского хозяйства (см. примеч. к с. 212). Только успехи фермерского хозяйства в конце XIХ-начале XX века изменили подход к решению этой проблемы. В то же время представления о необходимости и неизбежности сохранения аутентичности города и деревни и индивидуального крестьянского способа ведения хозяйства встречали серьезное неприятие, ибо <взрывали концепцию> – отодвигали достижение коммунизма на неопределенное время.

С. 199.* Идея децентрализации промышленности ключевая для кропоткинской концепции идеального общественного устройства. Еще в работе <Речи бунтовщика> (1890) он писал, что основой экономической организации коммунистического строя станут отдельные мелкие коммуны, вступающие па основе <соглашения> во взаимовыгодные связи друг с другом (Речи бунтовщика Пб.; М , 1921 С. 116- 117) Его точка зрения диаметрально противоположна взглядам Маркса и Энгельса, связывавших переход к коммунизму с развитием крупной промышленности, способной за счет своей концентрации и централизации создать <избыток производства>. Подробно эти проблемы рассматриваются К. в работе <Поля, фабрики и мастерские> и в ее кратком изложении <Труд ручной и умственный> (М., 1919). Отмечая объективный процесс <заметной концентрации фабрик, со всей очевидностью проявившийся во второй половине этого столетия>, он считал, что <эта концентрация не препятствует существованию множества мелких предприятий, средняя величина которых возрастает весьма медленно> (Труд ручной и умственный. С. 173). Это утверждение обосновывалось многочисленными статистическими данными, показывающими, что процесс развития производства на рубеже XIX и XX веков сопровождался бурным ростом мелких и средних предприятий, обусловленным прежде всего экономическими и технологическими выгодами. Говоря об эффективности небольшого промышленного или сельскохозяйственного предприятия, К.. справедливо отмечает в этой работе его экономические и социальные преимущества перед крупным централизованным производством: способность значительно мобильнее перестраиваться в соответствии с изменением общественных потребностей, быстрее реагировать на новейшие достижения науки и техники, легче преодолевать отчуждение процесса производства и продуктов труда от их непосредственных производителей и т. д.

С. 201.* Имеются в виду ткацкие станки, названные так по имени г. Брадфорда, крупного центра шерстяной промышленности и текстильного машиностроения.

С. 208,* См.: Великая Французская революция. Гл. XXIII. С. 137-141.

С. 211.* См.: Лабрюйер Ж. Характеры или нравы этого века (глава <О человеке>). СПб., 1890. С. 255.

С. 212.* В 70-80-х годах XX века К. придерживался распространенной в социалистической среде точки зрения, что <будущее принадлежит не частной собственности, не крестьянину, применившемуся к клочку земли, едва питающему его, а коммунистической обработке земли>. Под <коммунистической обработкой> ом имел в виду создание крупных предприятий, <основанных на соединении промышленности и сельского хозяйства>, оснащенных современной техникой и объединяющих большое число работников (См.: Речи бунтовщика. С. 325). Для успеха подобной обработки земли предполагалось регулярное сезонное массовое привлечение жителей городов к участию в сборе урожая и других сельскохозяйственных работах. В 90-е годы взгляды К.. на преимущества <коммунистической обработки> земли начинают меняться. Находясь под впечатлением быстрого развития фермерского хозяйства в США, он постепенно приходит к выводу, что, с точки зрения экономической эффективности, наиболее выгодными являются небольшие крестьянские хозяйства.

Наилучшим способом социализации различных хозяйств К. считал кооперацию. Особое внимание аграрному вопросу он начинает уделять после Октябрьской революции. В условиях краха сельскохозяйственной политики большевиков во время <военного коммунизма> он одним и первых начинает говорить о том, что наиболее эффективным способом перехода крестьянства на социалистические рельсы в условиях России будет путь постепенного кооперирования хозяйств (см.: Поля, фабрики и мастерские. С. 125, 127-128 и др.; Речь П. А. Кропоткина о кооперации // Промысловая кооперация. М., 1919. Август. № 2; Речь на XI собрании уполномоченных Дмитровского Союза кооперативов // Протоколы XI собрания уполномоченных Дмитровского Союза кооперативов (очередного, 12-13 июля 1919 г.). Дмитров. ДСК. 1919. С. 14-15; Речь па собрании Дмитровского Союза кооперативов // Вестник Моск. обл. Союза кооперативных объединений. 1919. 16 авг. № 9. С. 26-27; О мелких промыслах и кустарных артелях // Вестник промысловой кооперации. 1920. Март-апр. № 3-4. Ч. 2. С. 17-20; Письмо в Артель-Союз (Дмитров, 12 июня 1920 г.) // Вестник промысловой кооперации. 1920. Июль-авг. №6-7. С. 58-59).